Моя королева

День не задался с самого утра. Ни свет ни заря позвонила бывшая, затеявшая с подачи хахаля-адвоката, дрыща лощеного, раздел имущества, и безапелляционно заявила, что квартира в городе достается ей. Или мы продаем ее вместе с дачей и джипом, она покупает новую — побольше и покрасивее, а то, что останется после выплаты судебных издержек — мое. Вопрос: не охуела ли ты, дорогая? — пришлось задвинуть и поинтересоваться, не хочет ли она заодно свою машину продать? В ответ бывшая заистерила, что подарки только уродские жлобы отбирают. А на мой рык: с хуя ли мне, жлобу уродскому, жить на даче, когда Славик топчет пол, который я собственноручно ламинатом устилал? — она заявила, что с меня, дескать, хватит бабкиной хаты, что числится моей неотчуждаемой собственностью. Если же я упрусь, то ее ненаглядный Славик бабкину собственность живо отчудит. Отчудилы, бля! Разговор вымотал все нервы, я под конец зубами скрипел, лишь бы чего не ляпнуть — со Славика станется сделать запись и представить на суде в качестве доказательства «жестокого обращения с супругой». О том, чтобы снова заснуть, речи не было, но я упорно валялся в постели еще с полчаса — когда высыпаться, как не в отпуске? Правда, отпуск получился — одно название, только на дачу денег и хватило. Развод влетал в такую копеечку, что хрен я еще когда-нибудь женюсь! Так и лежал, кипел себе потихоньку, а тут с соседнего участка — шум машины и голоса. Видать, соседей тоже на природу, мать нашу, потянуло. Пришлось вставать, умывать морду. Брить не стал — чего в деревне напрягаться? Для местных коз и так сойдет. Сделал бутерброд с чаем, проглотил, из холодильника прихватил пиво — разбавить горечь разговора с бывшей, и на крыльце устроился. Утро выдалось прохладное, над ухом нудно зудели Славиковы кровососущие родственники. Смачно прихлопнул парочку и затосковал — нестерпимо чесалось адвокатскую дрыщавую морду расписать под хохлому. Эх, мечты, мечты… В общем, сидел, мечтал, от комаров отмахивался и тут — оппа! На соседском участке такое чучело узрел, что мама дорогая! Выползло оно из дома: волосики кучерявые, губы блядские, пупок камушком посверкивает. А сам тощий такой, что насквозь просвечивается. Потянулся томно — аж все ребра наружу из-под маечки… Фу бля! Я хоть и скривился, но любопытство, сука, одолело: кто такой, почему не знаю? Соседи у меня люди простые: с Иваном и за рыбалку, и за жизнь потрепаться можно, сынок его, Борька, весь в батю — такой же незатейливый. Лось вымахал — с меня ростом, и не скажешь, что у нас почти десять лет разницы. Борькины мамаша с сестрицей тут редко бывают, зато как приедут, так местные на пару дней развлекухой обеспечены: стоит лишь глянуть, как две красотки навоз лабутенами месят и фасад макияжем штукатурят, прежде чем со двора выйти — не иначе здешних быков обольщать. Так вот, это чучело чудесатое во дворе покрутилось, а потом на карачки присело и кричит: «Ой, тут жук! Дохлый, кажется…» Ну, думаю: ничосе, дитя прогресса, жуков никогда не видело… А чудик как заорет: «Борь, а как жукам искусственное дыхание делают?» Бля, я чуть с крыльца не навернулся! Сразу забыл и бывшую с ее претензиями, и что огород поливать собирался. Какой огород, когда тут такое показывают?! Начал за пацаном втихаря наблюдать — он смешной оказался, уссаться можно! Выйдет поутру в блядских шортиках, что еле жопу прикрывают, зенки зеленющие на лопушиный лист вылупит и вопит на всю деревню: «Борь, а если гусеницу попросить — она бабочкой сделается? …Вежливо? Это я умею!» или прется в крапиву — в самые заросли — мух из паутины выпутывать, а потом ноет, что его за попу кто-то покусал. Умора, и никакой цирк не нужен! Я невзначай у Борьки поинтересовался — откуда такое взялось, а тот набычился, как коровам и не снилось, и начал втирать, что это сеструхин хахаль. Так я и поверил! Элька на полголовы выше чуда будет, а в лабутенах — на все полторы. Да и видел я как-то Эльку с хахалем — ей шкафы брутальные нравятся: два на два, а мозгов ровно столько, чтобы выносить не скучно было, и ни извилиной больше. Но недолго я непонятками мучился — пару дней спустя увидел, как Борька чудика в кустах засосал. Фигасе, думаю: ребятки голубками оказались! Ну, допустим, у чуда и так на лбу написано, но от Борьки я такого гомосячества не ожидал! И тут меня такая злость взяла, что прям пар из ушей повалил. Нормально Борька устроился: баб ему не надо, и жены не надо, мозг выносить в час по чайной ложке никто не будет, а главное — никаких разводов и дележки через суд совместно нажитого! Где справедливость, спрашивается? Ну, думаю, подгажу я тебе чуток, чтобы жизнь, сука, медом не казалась! Начал я чудика к себе зазывать и малинкой с яблоками прикармливать. Он довольный — жмурится и спасибо говорит, а Борька бесится, разве что на стенку не лезет, морда перекошенная, любо-дорого глянуть! Решил с Иваном парой слов перекинуться, спросить: каково ему, что сынок из конкретного пацана голубцом заделался? И повод нашелся: в сарае понадобилось передвинуть ящик, куда еще батя покойный всякий ржавый хлам скидывал. Разобрать бы, да все руки не доходят. Ящик, сука, тяжеленный оказался — Иван мужик здоровый, и то вдвоем еле справились. Я отдышался чуток и так, между делом, спрашиваю: — Слышь, сосед, как твой Борька до голубятни такой докатился? В смысле, с мужиком спит, а тебе пофиг? Иван плечи расправил, ус крутанул и говорит: — У Жеки от мужика только хер, да и то не факт — я свечку не держал, ручаться не могу, — и заржал, потом ящик пнул и спрашивает: — Чой-то у тебя там? Я в отместку решил приколоться: — Да так, топоры прикупил. — Ага, маньяком от семейной жизни заделался. Иван аж глаза выпучил: — И сколько купил? Я морду кирпичом соорудил и отвечаю невозмутимо: — Девятнадцать штук. Вдруг восемнадцать потеряются — как же я без топора-то? Сосед рот открыл, потом закрыл и пошел к себе молча, видно, решил, что с убогим связываться — себе дороже. В общем, дождался я, пока Борька в райцентр свалит, и чудилу-Джеки к себе зазвал: мол, идем, чо покажу! Он и пошел. Бляяя! Думал, сдохну от его балабольства! Это полный пиздец — тараторит без умолку, и слова не вставишь. Борька, небось, его блядский рот только хером и затыкает. Зато я выучил, как лопух по латыни называется — можно подумать, что вытертая им жопа от этого чище будет! Или вот, какими стежками ирокезы вигвамы вышивали. И еще кучу всякой хуйни, которая мне нафиг не всралась! Еле дождался Борькиного возвращения, уже сам был готов приплатить, лишь бы от чудилы избавиться! Сплавил, выдохнул и перекрестился. Послал нах всю эту поебень гомосяцкую и завалился спать. *** Утро снова не задалось — чуть свет позвонил жилец, который снимает бабкину хату, и заголосил, что вода с потолка капает. Ну ни ебтвоюмать, а? Сучара Петрович — алкаш с верхнего этажа, опять зенки залил, а заодно собственность мою, бля, неотчуждаемую. Пока дозвонился до слесаря, пока инструктаж жильца провел — семь потов сошло. Понял, что поспать опять не светит, и решил в город смотаться — ущерб оценить, может, в светлом будущем удастся Петровича трезвым подловить и стрясти с него хоть немного бабла, потому что на повестке дня вовсю стоял денежный вопрос. Лучше бы хер по утрам так стоял, а то я с этим разводом вообще забыл, что нормальным мужикам трахаться положено. Прикрываясь кустами, чтобы Джеки не засек и не начал втирать про нашествие грибов-людоедов из портала в соседнем райцентре, я просочился к машине и рванул в город. Там-то я и заподозрил, что сучка-удача наконец соизволила явить мне светлый лик вместо роскошной жопы. Жэковский сантехник, который трезвым в принципе не бывает, оперативно ликвидировал потоп, к Петровичу наведался сын — вменяемый мужик, который без разговоров возместил ущерб и больше того: обещал подогнать людей для ремонта, а мой жилец отделался легким испугом и перспективой искать новое жилье — у меня заканчивался отпуск, а жить, сука, где-то надо. На этом подарки судьбы не иссякли. Только я собрался возвращаться в Тяжино, позвонил Серый — мой хороший приятель еще со времен веселой студенческой жизни, работавший администратором в арт-кафе. Узнав, что я в городе, зазвал к себе в «Изнанку» — посидеть за жизнь, вспомнить молодость. Я предупредил, что ночевать мне негде, на что Серега тут же заявил, что жена с детьми и тещей уехала на дачу, и до следующей пятницы он совершенно свободен, как и диван в его гостиной. Я и поехал — а хули отказываться, когда тебя обещают развлечь, напоить и спать уложить. Заодно про суку-бывшую послушают и отнесутся с пониманием. Внутри «Изнанка» была похожа на пьяную фантазию соскочившего с шестеренок часовщика, о чем я, разумеется, Серому не сказал, чтобы ненароком не ранить его чувство прекрасного. Мы устроились у барной стойки, я получил бокал темного, огляделся и заметил: — Будний день, а у вас народу полно. Серый, цедивший минералку, рассеянно оглядел занятые столики и кивнул: — Сегодня Сэнди поет. Послушай — не пожалеешь. Время провели с толком: Серый трепался о новой тачке, работе, семейной жизни и тещиных заебах, которым вовсю потакает супруга. Я в ответ поделился эпопеей — опупеей, бля — с разводом, прихлебывая халявное пиво. Мы как раз пришли к выводу, что все зло в мире от баб, когда народ в зале оживился, задвигав стульями. Я не спеша повернулся, успев засечь, как загорелись глаза Серого — одновременно с прожектором, очертившим сидящую на сцене женскую фигуру. И тут эта Сэнди запела. Бля… Низкий, чуть хриплый голос. Короткая накидка и длинное платье в облипку с разрезом на боку — сквозь него четко виднелась резинка чулка и нога на здоровенной шпильке. Несколько темных прядей выбилось из-под низко надвинутой шляпы, которую небрежно поправила рука, затянутая в перчатку. На скрытом тенью лице выделялись вызывающе-красные губы. Все выступление я не сводил с нее глаз, но, честно сказать, кроме губ и чулка мало что видел. Наверняка физиономия у меня была соответствующей, потому что когда вокруг захлопали, а я вынырнул из фантазий, в которых успел разложить Сэнди прямо на сцене, то наткнулся взглядом на широкую ухмылку Серого: — Ну ты, Олежка, попал… Я открыл рот, чтобы спросить, о чем это он, но не успел — Серый встал, а подошедшая Сэнди легким движением подтянутой попки устроилась на его месте. Все так же ухмыляясь на мой открытый рот, Серега заявил: «Не приставай к девочке!» — хлопнул меня по плечу и свалил решать рабочие вопросы, а я завис, жадно облизывая ее взглядом. Там было на что посмотреть и кроме губ — Сэнди оказалась настоящей красоткой. Она глянула на меня, как на таракана в тарелке с борщом, кивнула бармену: — Как обычно, Леш. — Ее голос и в разговоре отдавал легкой хрипотцой, на которую член реагировал с большим воодушевлением — пришлось даже поерзать, чтобы устроиться поудобнее. Я завороженно уставился на Сэнди, которая, звякнув льдом, приникла губами к трубочке, и сам не понял, как произнес вслух: — Город топит льдинки в виски с колой… — …Ртуть послушно приползла в нули, — мелодично подхватила она, оторвавшись от выпивки. Взглянула с насмешкой, негромко фыркнула: — Мужик, окстись, лето на дворе. — И снова присосалась к коктейлю. Накидка немного сползла, оголив красиво подкачанные плечи — как у любительниц поплавать. И сразу стало видно, что сиськи у девочки отсутствуют как класс. У моей бывшей, кстати, тоже маленький размер, и она несколько раз заводила разговор о пластике: мол, мне же самому понравится, когда будет за что подержаться. Бывшая не знала, что размер сисек — это единственное, что меня полностью в ней устраивало, я всегда предпочитал стройных узкобедрых девушек с намеком на грудь. А третий силиконовый размер пусть ей теперь Славик оплачивает. Сэнди потягивала коктейль, негромко переговаривалась с барменом, а я чувствовал себя полным идиотом и не мог отвести от нее глаз. Время от времени она поправляла накидку, дергая плечом, потом не выдержала, повернулась ко мне и с мрачным вызовом заявила: — Отвечаю сразу на все вопросы. Я не знакомлюсь, телефон не даю, угощать и провожать не разрешаю, за автографами — в очередь. — Отодвинула стакан и кивнула бармену: — Пока, Леш. Бывай. Я снова открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Молча проводил ее глазами, наткнулся на насмешливый взгляд бармена и разозлился. Да что за еб твою мать? Сговорились все, что ли? Тут вернулся Серый, заметил мое лицо и посуровел: — Признавайся, приставал к девочке? — Не успел, — пробурчал я, опрокидывая в себя остатки пива. — Девочка свалила в туман и даже телефончик не оставила. Серега сел, побарабанил пальцами по стойке, рассматривая стройные ряды бутылок за спиной бармена, потом перевел взгляд на меня и произнес: — Олеж, пока ты окончательно крышей не потек… Только не кричи. В общем… Сэнди — это парень. *** Тем вечером я нажрался в хлам. Серый не препятствовал — видно, понял, что я пытаюсь утопить в бухле свою несбывшуюся мечту. Не помогло. Как первоклассное дерьмо, она оказалась, сука, непотопляемой. На следующий день я забрал машину со стоянки у кафе и поехал в Тяжино. Всю дорогу в башке крутились строки: «Моя королева пьет виски на нервах» — и даже выкрученный на максимум звук колонок не помогал. Вяло потянулись деревенские будни. Я просыпался, занимался делами, механически совершая привычные действия, и раз за разом ловил себя на мысли, что напеваю «Моя королева…» Идиот, бля! Не забавляли выходки Джеки, не задевал его бесконечный пиздеж, даже приезд на дачу бывшей со Славиком и документами, которые требовалось подписать, не повлиял на мое состояние. Днем и ночью перед глазами маячила Сэнди — в блядском обтягивающем платье с разрезом до бедра и ярко-красным ртом. В очередное утро, проснувшись с мощным стояком от тягучего сна, в котором были мужики на шпильках, с накрашенными губами и в татухах по самые яйца, я понял, что с меня хватит. Умылся, побрился, вышел из дома, забыв позавтракать. Аккуратно отодвинул в сторону Джеки, который с азартом делился новостью о появлении в окрестностях Тяжино зомби-лосей, запрыгнул в джип и понесся в город. Мне нужно было убедиться, что Сэнди наваждение. Мираж, обманка. Что это самый обычный парень, ничем не примечательный и совсем не сексуальный. Или не видать мне покоя. *** Серый оценил мой видос и, малость поколебавшись, сдал пароли и явки. Сэнди в миру оказалась Александром Песковым двадцати лет, который учился на актерском и снимал хату на пару с сокурсником. Я проторчал два с лишним часа, карауля его у института, и ужасно боялся не узнать. Боялся зря. Если бы у Сэнди был брат-близнец, он был бы Сашей Песковым. Конечно, никакой помады и шпилек, и тем паче — платья в обтяжку. Он насупленно глянул на меня, заступившего дорогу, узнал, насмешливо заулыбался и, засунув руки в карманы, негромко пропел: — Я листаю сны и сообщения, Перечитывая сотни раз… — …Ты моя — или наваждение? — спросил я хрипло, жадно обшаривая взглядом его лицо. Саша хмыкнул: — А ты проверь. Я затянул его в кафе и угостил обедом, заодно позавтракав сам. Спросил: — Саш, а как ты платье носишь? В смысле — тебе яйца не мешают? — Не-а. Я же не танцор. — А серьезно? Я видел твое платье — под него даже трусы не наденешь. Сашка прожевал и, поморщившись, выдал: — На самом деле, ничего сложного. Есть специальное утягивающее белье. Прячет все. Пиздецки неудобно, но необходимо. — Покажешь? — Зачем? И правда, зачем? — Хочу убедиться, что ты парень. — А, так это я и без белья могу показать. Без него даже лучше видно. В гостиничном номере, куда мы ввалились через полчаса, он покосился на кровать, быстро облизал губы и, глядя в сторону, сказал: — Ты бы не смотрел на меня так… — Чего это? — спросил я подозрительно охрипшим голосом. Саша обреченно вздохнул, глянул, как на идиота, и с трудом расстегнул джинсы. Я подошел ближе, а чтобы было лучше видно, опустился на колени. — Видишь? — тоже хрипло спросил он. — Я парень. И у меня есть член. — Вижу, — ответил я и засосал по самые гланды. *** Мне приснился кошмар. Я вынырнул из сна мокрый и с колотящимся сердцем. Схватил телефон и набрал Сашку. После седьмого гудка он взял трубку и пробурчал: — Охренел? Три часа ночи. Я, конечно, рад, что ты жить без меня не можешь, но эта хуетень начинает напрягать. — Саш… А у тебя парень есть? Сашка отчаянно зевнул, клацнув зубами. Помолчал и сказал: — Ага. Я вас завтра познакомлю. Нахуй завтра, я был у него через полчаса! Какими словами он меня при этом крыл, значения не имеет. Сашка понял, что уговоры бесполезны, вздохнул, снова посмотрел, как на идиота, нырнул под подушку и вытащил здоровущий резиновый хер. — Знакомьтесь! Олег, это Чарли. Чарли, это Олег. Я несколько минут молча это рассматривал, потом поинтересовался: — А почему он черный? Сашка склонил голову набок и спросил с интересом: — А ты что, расист? Я рявкнул: — Какого черта ты держишь под подушкой черный резиновый хер по имени Чарли? Сашка почесал кончик носа и пожал плечами: — Потому что у меня слабость к здоровущим черным херам, которых зовут Чарли. Я взбеленился, выдернул хер из Сашкиных рук и зарычал: — Больше никаких Чарли! Или выкину его к хуям! Сашка моим рыком не впечатлился. Прищурился, спросил невинно: — А сам потянешь? Бля! Порву нахуй всякого, кто на Сашку глянет, и выкину в компанию к Чарли! Этой же ночью я забрал его к себе вместе с вещами и резиновым хером. И там, на кровати, много раз показал, что никакой Чарли со мной и рядом не стоял. Нахуй Чарли. *** Каждый дурак знает, что в актерской богеме, мать ее так, мужиков нет — одни пидоры. Я целый день мучился, потом не выдержал и после ужина, вроде как невзначай, заметил Сашке: — У вас там, на актерском, небось, много таких. — Каких «таких»? — спросил он, с блядским видом облизывая банан. — Ну, таких. Как ты. Он ухмыльнулся: — Таких, как я, больше нет. В основном — такие, как ты. Вот сука! Теперь точно глаз с него не спущу! *** Когда я первый раз намекнул Сашке, что хочу трахнуть его, одетого в платье, то получил в глаз. — Сука, выучи раз и навсегда: Сэнди — только в «Изнанке»! Я не трансвестит, не ношу женские шмотки и не собираюсь потакать твоим извращенским наклонностям! — зло шипел он мне в ухо, вывернув голову до хруста и зажав в захвате шею. На День влюбленных я подарил ему чулки. Снова получил в глаз, был привязан чулками к спинке кровати и жестко оттрахан. *** Купил ему корсет и пояс с подвязками. Жду Восьмое марта, чтобы повторить.