Как Аой и Каору

— Нянко-сэнсэй?! — Нацуме безмерно удивлен. За время своего заточения в статуе оками так привык к облику манэки-нэко, что истинный вид принимает теперь только в крайних случаях. А уж сколько раз он прикидывался человеком, можно пересчитать по пальцам одной руки. — Что случилось? — Это с тобой вечно что-то случается, — темноволосый юноша, в отличие от любого из звериных обличий Мадары, не бросается в глаза: одет скромно, роста невысокого, длинные волосы небрежно схвачены на шее резинкой. — А я просто наведался в тот ресторан, о котором мне все уши прожужжали. И не соврали! — А почему обратно не превращаешься? — Лень, — отвечает Мадара, вытягиваясь на траве сбоку от Нацуме. На холме хорошо, тихо, к тому же отсюда открывается отличный вид на излучину реки и далекие горы. — О чем думаешь? Опять собрался вернуть кому-то имя? Разбазариваешь мое имущество? — Думаю о будущем. — Нацуме не тянет шутить. — Вспомнил Аоя и Каору. Интересно, как они сейчас? И повезет ли мне однажды найти кого-то, с кем я точно так же захочу быть рядом всегда? Помнишь, что ты тогда сказал? "Главное, чтобы желание быть вместе победило страх расставания". Пока мне не встретилось никого похожего. Он ненадолго замолкает. Мысли, роящиеся сейчас в голове, очень трудно передать словами даже Нянко-сэнсэю, с которым обычно не требуется лишних объяснений, а зачастую и обмена взглядами достаточно. — У меня, конечно, нет опыта, и я могу лишь представлять, каково это: быть все время рядом, понимать друг друга практически без слов, знать, что тебе всегда придут на помощь, и самому быть готовым на все ради другого… Последние слова он произносит очень медленно, а потом и вовсе замолкает. Мадара, опираясь на локоть, грызет травинку, смотрит на горизонт и молчит. Быть все время рядом, повторяет про себя Нацуме. Только что произнесенные слова вдруг наполняются смыслом, как пустое блюдце каппы свежей водой. Его самая большая мечта, главная надежда. Встретить кого-то. Понимать без слов. Всегда помогать друг другу… А еще не замечать очевидного и ждать, когда случится то, что уже давно произошло. Нацуме кажется, будто из него вынули старую серую вату, и теперь он может видеть по-настоящему, видеть то, что прежде воспринималось само собой разумеющимся. Люди и аякаши очень разные. Но Нацуме уже встречал столько странных союзов… Просто он никогда не думал о Мадаре иначе, чем о Мадаре. Но вот пришел летний час, когда мир, словно хитрый оборотень, изменил обличье, и с глаз Нацуме свалилась пелена. Он улыбается до ушей, как Нянко-сэнсэй при виде бутыли саке. Несколько последних лет проносятся перед глазами. Его будущее, оказывается, давно началось, и как же оно прекрасно! — Мадара. — Нацуме умеет молчать, но иногда его не остановить. Впрочем, Мадара и не останавливает, все так же молча смотрит на горизонт, и Нацуме догадывается — аякаши просто не знает, как себя вести, когда не требуется ни защищать, ни насмешничать. Зато Нацуме знает. Он рывком пересаживается ближе и прижимается губами к губами Мадары так, как полагает нужным. Сначала ничего не происходит, а потом Мадара откидывается на спину, роняет Нацуме на себя и прижимает так тесно, что головы не повернуть, чтобы взглянуть на его лицо. Наверное, этого Мадара и добивался. Впрочем, Нацуме и не пытается что-то сделать, просто лежит, слушая, как под ним бьется сердце аякаши: тяжело, сильно и часто. — Я не боюсь расставания, — уверенно говорит Нацуме. — Дурак, — знакомо вздыхает Мадара рядом с его ухом. — Вот всегда говорил — дурак. — Да, — на этот раз Нацуме не спорит. — Я должен был понять раньше. А тебе — тебе не страшно? — Конечно, страшно. — Мадара стискивает его еще крепче. — Я-то не дурак. Жаль, что ты догадался. — А мне нет. Можно, я поцелую тебя еще раз? — Начало-ось, — голосом Нянко-сэнсэя тянет Мадара, но в его губах, руках и взгляде нет ничего кошачьего. Да и волчьего, пожалуй, тоже, и между поцелуями Нацуме успевает задуматься, сколько же он еще не знает о Мадаре и о себе.