Любить

      Кайгаку любить не умеет — аксиома для всех, кто его знает.       Зенитсу любит за двоих. Улыбается ярко-ярко, до отвратительного нежно, сжимает его, Кайгаку, ладонь до тошноты аккуратно и ласково. Обнимает и дарит тепло, от которого старшему хочется сбежать как можно дальше. Агатсума слабый и робкий, беззащитный — Кайгаку должен его ненавидеть.       Но почему-то даже не морщится — только вздыхает тяжело-тяжело — когда мальчишка в очередной раз плачет ему в плечо, пытаясь что-то сквозь слёзы рассказать. Куваджима* гладит его по голове, пытаясь понять, что вообще происходит, и думает над тем, что когда-нибудь его терпение точно кончится. Зенитсу раздражает, но Кайгаку все равно просит духа купить любимые сладости нытика и суёт одну из них точно в рот Агатсумы.       — Успокойся уже, — устало выдыхает старший, кидая на кохая раздражённый — наигранно, в самом-то деле — взгляд. — И так уже мне всю рубашку обслюнявил.       — П-прости… — всхлипывает Зенитсу, прожевав сладость, и Куваджиме кажется, что плаксы точно не для него. Одни проблемы.       Но Агатсуму обнимает и гладит по голове. Зачем?       Так этот нытик успокаивается быстрее.       — Что случилось? — спрашивает Кайгаку, уверенный, что младшего опять кто-то обидел в школе.       Потому что Зенитсу — самое мирное существо во Вселенной, и ответить обидчикам кулаком в ебало не способен чисто физически. Куваджима не так благороден и миролюбив. Куваджиму бесят постоянные слёзы. Куваджима ненавидит, когда плачет Зенитсу. Причину этих слёз он предпочтёт устранить и никогда больше не видеть.       Зенитсу плакать может только от двух вещей:

счастья и наслаждения.

             

***

             Кайгаку любить не умеет, зато умеет избивать до полусмерти всяких отморозков (и не только, если быть уж совсем честными).       Зенитсу любит за двоих — за поцелуем тянется первым. Встаёт на носочки, тянет на себя этого опасного человека и неловко касается чужих губ своими. Не надеется, в самом-то деле, ни на что, и оттого удивлённо глазеет на закрытые глаза Куваджимы, когда тот обнимает и… отвечает. Не грубо — аккуратно и словно боясь спугнуть.       И стоят они тут, в какой-то подворотне, в окружении почти-трупов-спасибо-за-спасение-Зенитсу, прижимаются друг к другу и всё никак отлипнуть не могут. Агатсуме кажется, что всё это — прекрасный сон, от которого совсем не хочется просыпаться. Агатсуме хочется верить, что сенпай когда-нибудь посмотрит на него ласково и с любовью. Агатсума надеется.       Но не верит.       Кайгаку и сам, в общем-то, не верит, но не отпускает, пока не осознаёт, что воздуха в лёгких почти не осталось. Смотрит внимательно на младшего и спешно отводит взгляд, опустив его на побитых парой минут ранее парней. Уши горят, и Куваджиме мерещится осуждение в чужой дрожи. Полез не подумав — вот идиот.       — Кх… Зенитсу… — начинает было старший, осознавая, что и сказать-то нечего, оправдания нет, да и зачем оно ему. Захотел — сделал, а о последствиях только трусы думают.       — Д-да?..       — Прости за это.       — Д-да н-нич-чего…       Оба замолкают в какой-то слишком смущающей неловкости.              

***

             Кайгаку любить не умеет. Но когда Агатсума заболевает, первым мчится домой к этому идиоту.       Зенитсу любит за двоих. И даже сейчас улыбается с ласковой любовью и нежностью во взгляде, мастерски игнорируя испепеляющий взгляд Куваджимы, говорящий, что старший сейчас что-нибудь точно сломает. Может быть, шею своего кохая. Может — только руку. Он, признаться честно, ещё не решил.       — Зенитсу… — Кайгаку рычит и смотрит обеспокоенно — от этого в груди теплеет. — Какого чёрта?!       — Прости. — Агатсума нервно сжимается и отводит взгляд: виноват. Заставил старшего волноваться, довёл себя до такого состояния. Сенсей точно отругает. — Мне не стоило…       — Конечно, не стоило, идиота кусок!       Куваджима тяжело вздыхает и ставит пакет на тумбочку. В нём немного лекарств, продукты для супа и парочка томов манги: Зенитсу они должны приободрить. Кайгаку, правда, не понимает, почему старик взял этого безнадёжного нытика в ученики, почему возлагает на него такие надежды и почему до сих пор не выбил всё дерьмо. Кайгаку, вообще, мало что знает просто потому, что не особо хочет. Но ненавидит, когда Агатсума перетруждается, валится с ног от усталости и в итоге болеет две недели ровно после каждого срыва.       Себя совсем не бережёт. То и бесит.       — Если ещё хоть раз… — шипит предупреждающе Куваджима, щуря глаза. — Ещё хоть раз, Зенитсу, я увижу тебя в таком состоянии, на тренировочную площадку ты не ступишь месяц. — Агатсума открывает было рот, чтобы возразить, но не успевает что-либо вымолвить. — И меня не ебёт, что ты там хочешь мне в протест сказать. Понял?       — Понял, — покорно кивает младший. Такой бесполезный и беспомощный.       Только проблем сенпаю доставляет.              

***

             Кайгаку любить не умеет — обнимает так крепко, что кости хрустят.       Зенитсу любит за двоих и замирает в чужих объятиях. Кажется, по щекам текут слёзы, и Агатсума совсем не может успокоиться. Потому что поверить тоже н е м о ж е т.       — Ками-сама, какой же ты… идиот, — выдыхает Куваджима, зарываясь в блондинистые волосы кохая. — Глупый ребёнок.       — Прости… — всхлипывает мальчишка, сжимая чужую рубашку. — Прости, пожалуйста…       Кайгаку вздыхает вновь и думает, что люди — профиль не его совершенно. Как успокоить это глупое создание? И как объяснить, что из Зенитсу обуза, как из старшего благородный рыцарь? Разумеется, у обычного оборванца, коим раньше был этот парнишка, нет нужных знаний и умений, чтобы получалось хотя бы со второй попытки. Даже у Кайгаку получилось всё с раза так двадцатого! А Агатсуме только бы руки опустить! Бесит!       — Зенитсу, старик выбрал тебя, потому что увидел потенциал, — раздражённо говорит Куваджима, отстраняясь и сжимая плечи младшего. — Это нормально, что у тебя что-то не получается — тренировки проходят годами. Ты всего лишь человек, тебе свойственно ошибаться. Хватит уже думать, будто ты ничтожество, которое ничего не может. Если бы это было действительно так, я бы ни за что не обратил на тебя внимание!       Зенитсу вздрагивает, поднимая взгляд на Кайгаку и словно видит его впервые. Обеспокоенного, раздражённого, нервничающего. Почему он с ним возится? Должен же ненавидеть… Как тогда, смотреть с презрением и желанием придушить. Почему же он так ласков?.. «Обратил внимание», да?       — Почему? Кайгаку, почему ты заботишься обо мне?.. — спрашивает Агатсума опустив голову. Думать не хочется. Ответа получать как-то тоже.       Но он почему-то все равно спрашивает.              

***

             Кайгаку любить не умеет и что ответить не представляет.       Зенитсу любит за двоих и больше всего на свете мечтает получить ответ.       Они стоят в неловком молчании, зажатые, отводящие взгляд. Раскрыться бы каждому, душу раскрыть, мол, вот, смотри, изучай, сколько потребуется, мне скрывать нечего.       Только страшно.       Боязно непонятно от чего, спрятаться скорее хочется, чем распахнуть двери к сердцу. Не любит Кайгаку такое и душу раскрывать тоже не любит. Слишком личное это, слишком запретное для чужих глаз. Его собственная слабость, которой у таких людей быть просто не то, что бы не может. Не должно. Но Агатсума хочет ответа, ему нужно за что-то зацепиться, дать опору, которую даже чёртов старикашка дать не в состоянии. Этому ребёнку нужен кто-то сильный, добрый и заботливый рядом. Тот, кто готов нестись на другой конец города ради него. Куваджима не хочет брать ответственность, не хочет быть опорой. Рядом быть не хочет.       Не должен хотеть.       Но сам себе признаётся, что невольно этой опорой становится, что невольно берёт ответственность, что пути назад просто н е т. Стоит перед Зенитсу, смотрит на его макушку и думает. О чём — самому до конца непонятно.       — Потому что хочу, — отвечает Кайгаку. Шепчет едва слышно себе под нос, сам забыв в ту же секунду, что произнёс это вслух, и повторяет уже громче: — Потому что хочу.       — Почему хочешь? — спрашивает Агатсума и дёргает за рукав пиджака, призывая ответить. — Почему?       — Это сложно, Зенитсу, — выдыхает старший и треплет младшего по мягким волосам.       Он и сам-то толком не понимает — почему. Просто чувствует в этом почти физиологическую, жизненно необходимую потребность; просто чувствует себя раз в двести лучше, стоит только увидеть кохая: такого доброго и наивного, светлого и внутри, и снаружи — и моментально раздражается, стоит увидеть другую его сторону: разбитую, сломанную на сотни осколков, словно выжженное молнией поле. Сердце от такой картины сжимается, и Кайгаку задыхается в желании уничтожить причину такого состояния Агатсумы.       Он не должен выглядеть так п у с т о.       Зенитсу — солнце на кайгаковском небосводе. Он должен светить тёплыми лучами, а не тухнуть из-за каких-то уродов.       — А ты попытайся объяснить, — настаивает на своём младший, и Куваджима дёргается от такой наглости.       Зенитсу — странный ребёнок. Точнее, он и не ребёнок вовсе. Особенно в такие момент, когда он вдруг становится до безобразного наглым и упёртым, готовым на всё, чтобы добиться своего. Больше не воробушек — свирепый тигр.       Кайгаку он таким нравится безумно.       Старший улыбается как-то слишком уж снисходительно и мягко — младший от такого невольно забывает обо всём на свете. И вот он ответ, вот-вот слетит с губ брюнета, донесётся до чуткого слуха Агатсумы. Но брюнет молчит, прикрывает глаза и стоит так беззащитно и расслабленно, что сдержаться сложно.       Зенитсу тянется за поцелуем первым.

Кайгаку любить не умеет. Впрочем, так думает только он.