Sol

•••

Западные пустыни — выправленные стихией жестокие, иссушённые до кривых трещин на рыжих овальных камнях, суровые места, жёстче даже замёрзших пик Малдана с его стылым индиговым морем, прорезающим безжизненный заснеженный берег кривыми, узкими бухтами. Но среди бесконечного песка, сколько крови бы он не поглотил, есть милостивый оазис, полный живительной зелени и спасительной тени, словно дар старых-старых, медленно рассыпающихся хлопьями пыли, с обрисованными карминовой краской артритными коленями и локтями, богов — львов, скорпионов, леопардов. Сатрана разглядывает фрески под храмовыми сводами — краска тускло поблескивает от сияния чадящих свечей в бронзовых подсвечниках, густой аромат благовоний забивает ноздри, и кажется, что рисованные Громилы шевелятся, дёргают руками с зажатыми в них топорами и копьями, моргают тёмными провалами глазниц. Внимательно, неусыпно следят за мельтешением подле своих ног кротких смертных жрецов, что благоговейно приносят к алтарям всяческие подношения: от свежих фруктов до чужих жизней. Сатрана немо дёргает губами, стискивает сухие пальцы в замок у шеи — где-то внутри ещё саднит жестокое, злое, изувеченное, лишающее голоса, и она только учится, будто маленький несмышлённый щенок, чувствовать себя мирно между алебастровых колонн, в узких коридорах библиотеки, среди стражей и старейшин, в своём собственном пламени, преодолевать, кажется, непреодолимое, ибо Громила-раб рабом и умирает, даже если ему когда-то посчастливилось вырваться из жестоких хозяйских рук. Это позорное клеймо, сплетённое из морщинистых пятен ожогов и рубцов от розг, длинными летними вечерами ноет и тянет мышцы, суставы, кости, и его не вывести, не скрыть никаким узором или шёлком одежд. Сатрана помнит всё: и тесную вонючую каморку, и надрывный крик-хрип-плач, и тяжелые стальные кандалы, даже свист рассекаемого кнутом воздуха — он въелся в голову намертво. Отродье дезертира, уродка, бесполезная — въелось тоже, в каждый изгиб и угол, словно кто-то взял и растёр медленный-медленный яд по коже, как ароматическое масло. И обратно не вытравить теперь уже ничего — только немного сгладить, своими и чужими ладонями, все неровности, выбоины, ребристые выщербины, чтобы не так цеплялось, не рвало, не лопалась нежная розовая мембрана над старой гнойной раной. Чтобы все шторма и ураганы наконец стихли. Чтобы всё сделалось там, внутри, за плотью и изломами костей — покладистей, спокойней, будто заносишь руку над зверем, казалось бы, ещё диким, недоверчивым, приручённым только наполовину, а он в ответ всего лишь растерянно скалит клыки да тревожно топорщит шерсть на загривке, но не пытается укусить... Сатрана сдвигает колени так, чтобы стоять на них было чуточку удобнее — плиты в храме неровные, сколотые, холодно-гладкие. Молитва в голове идёт плавной, заученной песней, пока не спотыкается о гул голосов, пробивающихся откуда-то из глубины переходов и арок. Сатрана произносит про себя последнее "да благословленны будут отважные воины на своём пути", поднимается на носочки и ловко перепрыгивает по плиточным стыкам ближе к солнечному свету, сочащемуся сквозь пышные кроны деревьев неровными дрожащими линиями и ромбами. На поясе, нанизанные на тонкую нитяную шлейку, глухо звенят пустые огненные семена: массивные багровые рубины с золотым навершием. Расставаться с ними даже в повседневных делах — словно по живому вести калёной железной палкой, словно душить сиплый вой в разодранном горле, словно опять терять свободу — невыносимо. И Сатрана этого "невыносимо" натерпелась столько за короткую юность, что порой засыпать на узкой, словно лодчонка, лежанке, страшно, чтобы потом лихорадочно не рваться из цепких когтей кошмаров. И привязываться тоже страшно: столько горечи, столько золы растворилось в её крови, когда изувеченную маленькую рабыню гнала по пустошам погоня, что с лихвой хватит до конца жизни. Но она уже привязалась — к храму и его обитателям, к здешним дорогам, к певучему журчанию воды в источнике, к теням, пляшущим вместе с ней ритуальные танцы, к своей изгнанной спасительнице... Сатрана замирает, вытянув спину по струнке, у самого начала ступеней, струящихся вниз белой мраморной волной, залитых душным, рябящим зноем. Голоса становятся отчётливее. Старейшины переговариваются между собой скрипуче-глухо, с присвистом — сложно разобрать слова. Но Сатрана поводит ушами: вдруг проскользнëт вëрткой рыбкой в чужих речах до боли, до трепета знакомое имя? Может, новости какие оттуда, с большой, не ограниченной никакими стенами и потолками, земли?.. А в дрожащем знойном мареве, у самого подножия, где расступается густая зелёная поросль, на проторенной тропке — на секунду чудится фигура, завёрнутая в серую походную мантию. Сатрана моргает, трёт пальцами прохладный браслет на предплечье, всматриваясь уже в пустоту — только ветер шелестит, гонит пыль по камням. В голове внезапным ярким воспоминанием всплывает ласковый лимонный взгляд — в нём мерцание костров и беспокойные дюны, растянувшиеся на многие мили; жидкое золото и блеск наконечников копий; тоскливая усталость и яростная борьба до последней капли крови. Сатрана знает: Антандра живучая, изворотливая и гибкая, будто змея, разящая точно в цель, как клинок, только из плоти — она не позволит себе умереть так просто. И Сатрана не боится ждать, не боится быть пойманной, не боится осуждения. Боится только не дождаться.

•••

Дерево под лопатками и голыми ступнями тёплое, обласканное жгучим зенитным солнцем, приятно шершавое. Сатрана сидит на широкой ветке, надёжно скрытая, спрятанная ото всех, и листает старый фолиант в мягкой бордовой обложке — растрёпанный от времени и чужих рук переплёт сыпется по пальцами тонкими нитками. Листва, густая, сочная, шепчет на манер сотни голосов, напевает один ей известный мотив, на таинственном шипящем языке, кутает свою гостью в благодатную свежесть. Сатрана читает одну строку несколько раз, — буквы расползаются от неё как муравьи, смысл заклинаний размывает одной-единственной навязчивой картинкой, плотно отпечатавшейся в зрачках — а после закрывает книгу и массирует точку между бровей. Над пальцем нет знакомого ощущения холодного металла. Сатрана тихо усмехается. Лобная подвеска сегодня не стягивает ей виски, а лежит где-то, забытая — наверное, от этого иррационального чувства в голову и лезет всякое. Но не сказать, что нехорошее. Скорее наоборот: приятно волнующее, трепетное. Сатрана разбирает сквозь свист ветра как её окликают по имени, и перебирается на другую ветку, ближе к стене храма. Устраивается на ней, лицом к каменной кладке, да так и замирает. Напротив серой точкой зияет крохотное рубленое оконце, опечатанное решёткой. За прутьями урывками видно лишь несколько пустующих лежанок да столик, заставленный горшочками и чашами. Сердце у Сатраны подскакивает и начинает мелко, часто биться в горле — ни дать, ни взять, птица, пойманная в силки. Картинка, до этого висящая над мыслями плотной, но лёгкой тканью, обрушивается подобно молниеносной стреле и накладывается на голую реальность. Сатрана как наяву видит её: сидящую в ворохе одеяла и подушек, со смиренно сложенными ладонями, с сияющими в отблесках заката широкими наручами, с белеющими на фоне бронзовой кожи узорами краски, с ровной, как струна, спиной, пока лекарь хлопочет над особенно глубокой царапиной. Щит и копьё лежат рядом. Антандра на них не смотрит — глаза устало прикрыты. Она что-то говорит лекарю, тот отвечает и хмурится. А Сатрана жадно впитывает в себя новые-старые воспоминания. Антандра вдруг вскидывает голову, и Сатрана видит её лицо — красивое, с острыми, но аккуратными скулами, с тёмными, широкими губами. Волосы льются по её плечам песчаной бурей, завиваются крупными полукольцами, драный край красной набедренной повязки задирается, когда она скрещивает крепкие ноги, обнажая косые полумесяцы грубых рубцов. И это самое восхитительное зрелище. И Сатране бесконечно хорошо от того, что именно ей удалось бережно спрятать, сберечь такое сокровище... ..Книга выскальзывает из ослабевших рук и, шелестя страницами, падает в траву. Кто-то зовёт её снова, громче, настойчивее. Сатрана мечется — вырваться из ласковых волн памяти, баюкающих глупую, беспокойную сердечную мышцу ощущением хрупкого, ломкого, как крылья бабочки, счастья, удаётся не сразу. Но нырнуть в кусты в последний миг, взметнув рыжим хвостом — не зря же её держат наравне с храмовыми защитниками — прыти всё-таки хватает. Вслед Сатране летит что-то о наказании за пропуск учебного боя, но она уже не слышит.

•••

Пространство между острых крыльев чёрных юрких ласточек и воздушных облачных спиралей оттенка рифлёного золота и бежевых песочных замков. Солнечный круг — красный и раскалённый — восковой каплей стекает за горизонт. Сатрана оглядывается назад, прикипает глазами к вечернему оживлению у подножия храма. Там суетятся старейшины, потрескивает большой костер, пахнет — уютно и бестревожно — жареным мясом, дымом и лесом. Сатрана переступает с ноги на ногу — пятки горят так, будто она пробежалась по углям, и отдаются знакомой ломотой, а ворох украшений, в который завернули Сатрану слуги — блестящие, переливчатые подвески с гранёными камнями, цепочки, ожерелья, удавки браслетов — теперь кажутся оковами. Но, несомненно, всем пришелся по душе её танец. Сатрана, конечно, рада не меньше, что не утратила ни гибкости, ни плавности за те пустые дни, когда не находилось сил даже на простую магию, что совладала с собой. А сегодня ей надо уйти, на краткие часы снова ускользнуть за пределы оазиса с первыми фиолетовыми сполохами, в какие скоро оденутся небеса, как она делала это большинство ночей назад. Сатрана подставляет ладони под огненные семена, парящие и кружащиеся вокруг, улыбается несмело под воздушной газовой тканью, так удачно скрывающей половину лица — ещё опасается, страшится, что другие разглядят в этой улыбке что-то не то, попытаются расковырять, вызнать, мол, тоже бежишь от своих обязанностей и правил?.. Когда всё затихает, сморённое дневной жарой, когда первые вечерние звезды вспыхивают за туманной дымкой, складываясь в созвездия, Сатрана осторожно выходит к пустыне. Бесконечные, голодные до чужих костей барханы расстилаются впереди на многие сотни миль; проторенных троп здесь нет. Песок — еле тёплый, уже почти остывший — обнимает ноги по самые щиколотки. Сатрана на пробу пропускает его между пальцев, и делает шаг. Затем ещё и ещё, пока оазис и храмовая громада не становятся нечёткими очертаниями далеко позади. Тёмно-синяя, словно чернила, и холодная, как кусочки льда с далёких изолированных гор, пустынная ночь обнимает Сатрану за плечи вуалью мурашек. И Сатрана в этих мурашках становится ужасно живой, хлещет себя по коже кончиком мягкого хвоста, с шага переходит на прыжки, иногда оборачиваясь — а вдруг всё-таки заметили? Мороз прорезает дрожью еë кости на трёхсотом шаге, и тело немеет, будто стягивается тонюсенькой паутиной инея. Сатрана в последний раз бросает взгляд за спину и с новой силой наконец разжигает собственный огонь: красный на золотом, красный на синем, искры, освещающие рёбра изнутри. Они укажут ей путь.

•••

..Антандра находит её гнездящейся клубком между двух песчаных скал и безмятежно спящей. Солнце освещает лицо Сатраны тёплым пыльно-розовым светом, стынущим на ресницах каплями росы, и что-то в груди Антандры от этого дёргает, словно спазм прошивает мышцу. И она, бросив, впервые за долгое время, щит с копьём, подбирается ближе, мелкими, крадущимися шажками. Опускается рядом и протягивает руки, чтобы ими ухватиться за чужие округлые плечи, понять, что ей самой это не снится. Сатрана от прикосновения крупно вздрагивает и приоткрывает глаза. Разморённая сном, она смотрит не моргая, но через миг в её взгляде мелькает вялое узнавание, а затем она — слабо и нежно улыбается. Но не произносит ни слова. Тогда Антандра понимает — у Сатраны ещё не получилось вернуть себе голос, и под сердцем от осознания снова начинает ворочаться странное тоскливое чувство. Однако этой встрече она рада гораздо сильнее. Сатрана же думает, когда неотрывно глядит на своё прекрасное видение, у которого между обнажённых век застыли ярко-жëлтые пустынные холмы — это что же, сон или явь? Сатрана хочет позвать, окликнуть, в голове заполошно мечатся мысли, но из непослушного горла рвётся лишь сиплый писк на одной ноте: — А... Сатрана шипит, и горечь затапливает её изнутри, разъедает по кусочкам, заставляя закусить до крови губу. Антандра всматривается в неё, а затем улыбается — наверное, одной из своих самых мягких улыбок, и ладонью накрывает Сатране прокушенный рот. "Не надо" — просит взглядом. Сатрана чувствует, как уголки глаз наполняются влагой, своими руками находит чужие руки, стискивает судорожно и набрасывается с объятиями — отчаянными, нужными. И трогает, трогает самыми подушечками пальцев под изорванной походной робой: по сгибам локтей, лопаткам, загривку, бокам, животу... У Антандры много новых шрамов — медная кожа вся испещрена ими, нежных, нетронутых местечек на чужом теле почти не осталось. Сатрана смотрит на свою спасительницу, и насмотреться не может, ибо рубцы ту не уродуют совершенно; щупает, и оторваться не может также. А Антандра вдруг отстраняется, чтобы притиснуть Сатрану виском к своей груди, размыкает полные, потрескавшиеся от пустынных суховеев губы и тяжело произносит: — Там, за этими горами, сейчас слишком опасно. Сатрана клещом вцепляется в полы накидки и слушает гулкое биение другого сердца; её собственное ему вторит. Антандра гладит по волосам, играется с подвесками и браслетами. Шепчет, и в этом шёпоте сливаются воедино отвага и ласка: — Но бояться не стоит. Я защищу и тебя, и Храм провидцев. Сатране же хочется крепко перехватить её ладони прямо сейчас и пылко, своим голосом, выкрикнуть: "возьми меня с собой! я постараюсь быть полезной!" Кончик пушистого полосатого хвоста Антандры щекочет щёку, и Сатрана поднимает на неё пылающие упрямством глаза. Антандра в ответ смотрит пристально, чуть прищурившись, будто пытается запомнить каждую морщину и родинку, выжечь их в своём сознании, поводит встрёпанным ухом, пробитым несколькими кольцами. Сатрана ждёт, что Антандра позовёт за собой, скажет, что нужна рядом там, в тяжёлом пути. Но широкие, будто вишни, зрачки Антандры, окаймлённые расплавленным золотом радужек, говорят куда яснее слов. «Нет. Ни за что». Потому что для Сатраны это дорога без возврата. И она знает: отступники остаются таковыми даже в посмертии, их не прощают, не дают вторых шансов. Сатрана жмётся ближе и выводит пальцем на предплечье Антандры: "я буду ждать тебя. сколько угодно, всегда". Антандра склоняется к ней с ещё одной нежной улыбкой, и Сатрана в мерцании жёлтого света глаз напротив видит: дюны без конца и края и бредущих сквозь пустошь двух одиноких девушек. Солнце встаёт над их головами.