Двойной портрет

— К сожалению, после смерти вашей матери, ваш приёмный отец предпринял несколько неудачных финансовых операций, — голос нотариуса прямо сочился притворным сочувствием. Юджин Вест пожал плечами. С тех пор, как его выкинули из дома отчима, напоследок пообещав лишить наследства, финансовыми делами семьи, ставшей ему чужой, он не особо интересовался. Тем более что его обучение в Беркли оплачивалось из трастового фонда, куда при всём желании отчим запустить лапу не мог. Джеки, сидевший рядом с Юджином, ободряюще положил руку ему на колено. Нотариус, заметивший это, недовольно поморщился, но профессионально справился с собой и продолжил: — Так что к моменту смерти завещать ему было практически нечего. —  Нотариус кинул быстрый взгляд на вальяжно развалившегося на кресле Джеки и всё-таки не удержался: — Ну, кроме честного имени, конечно… — Спасибо, обойдусь, — Юджин решительно встал с кресла, стряхнув руку друга со своего колена. Не стоило сюда вообще приходить, да Джеки уговорил. При всей своей безалаберности, тот деньги считать умел и чуял их издалека. Странно даже, что с этим чёртовым наследством у него промашка вышла. — Юджин, стойте! — нотариус резво вскочил со стула. — Отчим вам ничего не оставил, это так. Но есть ещё наследство вашей матери… — Я тебе говорил! — Джеки схватил друга за рукав. — У меня чутьё. Давай хоть узнаем, что это, от тебя же не убудет! Чезаре решил увековечить наши отношения. Для чего и пригласил молодого, но уже прославившегося в Риме художника по имени синьор Микеле. Я был поначалу не против, но когда узнал, в каком виде нам предстоит позировать для двойного портрета, был возмущён до крайности. О чём и не преминул сообщить моему возлюбленному в самой, как мне казалось, жёсткой форме. На что Чезаре рассмеялся, повалив меня на кровать и, освобождая от одежды, заявил: — Мой дорогой Джино, тебе не стоит беспокоиться. Во-первых, эта картина только для нас, а во-вторых, твоё тело настолько прекрасно, что достойно кисти воистину выдающегося художника. И мастер Микеле как раз такой и есть. Дулся я недолго, да и то в основном потому, что Чезаре опять называл меня на итальянский манер — Джино. Не люблю, когда коверкают моё имя. Хотя своему любимому я был готов простить всё. — Какой интересный дневник, — Джеки отбросил на кровать толстую тетрадь в потёртом кожаном переплёте. — Я так и горю желанием посмотреть на ту картину, что ты получил в наследство вместе с этим «дневником средневекового гея». Ну что, распакуем? Юджин, как раз возившийся с упакованной в пожелтевший картон картиной, прислонил её к стене и поднял с постели дневник. Полистал его, деланно вздохнул и положил обратно. — Слава богу, написано по-английски. А то я уж было подумал, что мой сожитель-индеец ещё и итальянский знает! Это разбило бы вдребезги мою самооценку! — А я и знаю! — гордо заявил Джеки. Хоть в нём и была всего одна восьмая индейской крови, он этим почему-то жутко гордился. И напоминал об этом при каждом удобном случае: — Мои родители жили в итальянском квартале. Так себе райончик, если честно. Ни одного индейца. Но в школе итальянский преподавали. И весьма неплохо. — Тяжёлое детство, да. Вдали от родной резервации, — Юджин толкнул ногой вальяжно развалившегося на кровати Джеки. — Давай помогай. Посмотрим, может, эта картина действительно что-нибудь стоит. Хватит за квартиру заплатить, а то хозяин уже волком смотрит. Общими усилиями упаковка была снята, и картина в потемневшей раме была водружена на стул у окна. Приятели взглянули на изображение и замерли. Первым нарушил молчание Джеки: — Слушай, а может, не стоит продавать? С этой картиной нам и порнухи не надо — сэкономим! У меня уже стоит! Еще пара минут, и я влюблюсь. Мужик — мечта пассива. Юджин, разглядывающий изображённого на картине стоящего вполоборота обнажённого мужчину, не мог не согласиться. Смуглый, стройный, мускулистый, с волнистыми волосами ниже плеч, смотрящий на зрителей прозрачно-голубыми насмешливыми глазами, тот вызвал у него подобные же чувства. С одной поправкой — он уже чувствовал, что влюбился. Мужчина стоял в расслабленной позе, протянув руку в сторону. Причём картина была, похоже, лишь частью большого полотна — пара пальцев протянутой руки изображённого скрывалась под тонкой рамкой из потемневшего дерева. Но это Юджин разглядел уже потом, а сейчас он не мог оторвать глаз от этого лица, казавшегося ему почему-то таким знакомым. — Слушай, меня аж в пот бросило, — разрушил оцепенение друга Джеки. На него магия картины, видимо, если и действовала, то строго в определённом направлении. — Пойду в душ. Охладиться немного. Ну, ты понимаешь… Юджин заторможенно кивнул и, сняв со стены подвешенный горшок с чахлым кустиком марихуаны, попытался пристроить картину на освободившееся место. Не очень удачно: расшатанный гвоздь выпал, картина свалилась на пол — прямо ему на ногу, заставив зашипеть от боли. Старая рама, ударившись углом о пол, треснула, и вдруг из неё, сверкая, выкатился здоровенный перстень. Юджин отодвинул картину в сторону и, подняв кольцо, повертел его в руках, а потом, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, надел на палец. Раздался щелчок, и голубой камень в тусклом белом металле внезапно вспыхнул, отчётливо показав вырезанный на нём герб — меч, разрубающий пополам человеческую фигуру. Юджин вскрикнул и рухнул на пол. Прямо под ноги Джеки, припёршемуся из ванной голышом за чистым полотенцем. Как я позировал вместе с Чезаре для картины, я помню плохо. Продолжалось это не один день, и, если бы не отвары, которыми меня поил Данте, верный слуга и помощник моего Чезаре, я бы, наверное, не вынес эту пытку. Но, как бы там ни было, сеньор Микеле знал своё дело, и вскоре картина была закончена. Правда, радость от созерцания столь великолепно выполненной работы была омрачена тем, что когда мы с Чезаре любовались нашим готовым портретом, я вдруг почувствовал себя дурно. Видимо, позирование обнажённым в каменном зале римского палаццо дало себя знать. В глазах потемнело, я, зашатавшись, попытался удержаться за раму, но хлынувшая горлом кровь выплеснулась прямо на холст. Единственное, что я заметил перед тем, как упал в глубокий обморок, было то, как моя кровь моментально впитывается в портрет. Но когда я, придя себя, взглянул на полотно — крови на нём уже не было. — Слушай, колдовской какой-то портрет, да? Может, стоит от него избавиться? — Джеки, лежащий рядом с Вестом на кровати, отложил дневник и потрогал его лоб. — Температуры вроде нет, по виду здоров. Чего вдруг решил в обморок падать? Или у вас это семейное? Я тут имя автора дневника нашёл — сэр Джон Вествуд. Не родственник? — Предок. При Кромвеле в Англии аристократам, да ещё католикам вдобавок, несладко жилось, а предки у меня, видимо, упёртые были, на поклон к «пуританам» не пошли. Вот и смылись сюда, в Америку. Одними из первых, — Юджин сел на кровати и потёр виски. Перстень на пальце сверкнул тусклым камнем. — А имя поменяли, когда в Америку перебрались.  Чтобы всякие индейские американцы выговорить его нормально могли. Юджин врезал подушкой по изобразившему на физиономии смертельную обиду Джеки и продолжил:  — А портрет мы продавать не будем. Точка. Пусть со мной остаётся. Нравится он мне… — Продать не продать, а узнать сколько он стоит хотя бы следует, — не унимался Джеки, — как тебе идея? Идея оказалась так себе. Это приятели быстро поняли, когда их вместе с картиной доставили в ФБР — полотно числилось в их базе как похищенное из частной коллекции в Италии. По крайней мере, подходило под описание похищенного. ФБРовский агент, под видом оценщика проникший на съёмную квартиру Джеки и Юджина, прям кипятком писал от радости — подлинная картина шестнадцатого века в руках подозрительного вида парней, твердивших что-то про наследство, тянула, как минимум, на повышение. — Как они вообще пронюхали? — Джеки, сидящий рядом с Юджином перед застеклённой стеной в комнате для допросов, скорчил гримасу в камеру. — Я всего-то пару фоток на форумах разместил, и сразу же — бесплатная оценка с выездом на дом. Надо же было так лохануться. — Да, хватку теряешь. Сразу агента не узнать, — Юджин потёр запястья и полюбовался кольцом, которое почему-то ускользнуло от внимания копов, когда их с Джеки в наручниках транспортировали в отделение ФБР. — И вот мне тоже интересно — почему они решили, что это их украденная картина. Ведь у них даже фото нет. Только описание. — Я сообщил, — любезно проинформировал парней вошедший в комнату молодой, с иголочки одетый смуглый мужчина. — Это моя обязанность как представителя семьи Вазари. Кстати, приятно познакомиться — Данте Инганаморте. Можно просто Данте. Юджин протянутую руку проигнорировал, чем тут же воспользовался Джеки, чуявший «своих» за милю. И находящийся в постоянном гиперактивном поиске приключений на свою задницу: — А я Джексон Ферриман, очень приятно, — Джеки, обхватив обеими руками кисть слегка опешившего итальянца, проникновенно взглянул в тёмные глаза и, машинально облизнувшись, добавил — Per te — Jackie, caro mio! Сеньор Данте, нервно сглотнув, кивнул, с некоторым трудом выдрал руку из лапищ Джеки и, устроившись за столом подальше от любвеобильного «индейца», перешёл непосредственно к делу. Сделав приятелям предложение, от которого, при всём желании, просто невозможно было отказаться. Представитель семьи Вазари брал на себя улаживание всех вопросов с ФБР и хозяином квартиры Юджина и Джеки, который, на свою беду, зашёл проведать квартиросъёмщиков в очень неудачный момент, и был случайно погребён под выбитой спецназом дверью. Данте Инганаморте приносил извинения за свои необдуманные действия и предлагал не только денежную компенсацию за причинённые неудобства, в разумных пределах, конечно, но и приглашал Юджина Веста провести каникулы в Италии, в палаццо да Вазари, где тот может не только оценить свою картину, но и выставить её для знатоков в фамильной галерее. И, бонусом, знакомство с очень влиятельным человеком — князем Цезарем Вазари. Которое впоследствии очень может пригодиться выпускнику Беркли. Естественно, что все расходы по проживанию и перелёту семья Вазари берёт на себя. Юджин, которому это предложение показалось, мягко говоря, подозрительным, задумался. Стараясь не обращать внимания на то, как Джеки, с умильным выражением кота из мультика, крайне трогательно смотревшимся на наглой загорелой физиономии, показывал пальцем то себе на грудь, то на синьора Инганаморте, делавшего вид, что он этого не замечает. Предложение было, конечно, странным, но уж слишком многообещающим. И Юджин решился: — Я согласен. Сеньор Инганаморте расцвёл улыбкой и полез к Юджину жать руки, но тот остановив его жестом и продолжил: — Только я поеду вместе со своим… — Вест посмотрел на замершего в предвкушении Джеки, — со своим переводчиком. Надеюсь, это не будет обременительным для семьи Вазари? Сеньор Данте, с уже несколько поблёкшей улыбкой заявил, что нет, не будет. И тут же был буквально погребён под лавиной позитива со стороны Джеки. Который, в порыве чувств, чуть не придушил итальянца в объятиях. Инганаморте спасли только появившиеся ФБРовцы, наблюдавшие за беседой через стеклянную стену комнаты. Видимо, им совершенно не улыбалось отвечать за убийство иностранного гостя темпераментным пассивом с индейскими корнями. Картина мастера Микеле удалась на славу. Чезаре повесил её в нашей огромной спальне, и мне казалось, что мы, изображённые на ней, постоянно пристально наблюдаем за нами на постели. Наблюдаем и улыбаемся. Посмотреть, если честно, было на что — Чезаре был опытным и умелым любовником. Хотя он был не намного старше меня, но уже имел двоих детей — в Риме мужчины женятся рано. Детей, воспитывавшихся в сельском поместье, Чезаре не очень любил, как и жену, умершую при родах. Что и вызвало конфликт с её семейством, не столько богатым, сколько влиятельным. Брат покойной Франческо, занимавший немалый пост в Римской инквизиции, открыто обвинил моего любимого и в убийстве жены, и в чернокнижии, да ещё и в мужеложестве в придачу. В котором в Риме вообще можно было обвинить каждого второго. Только поддержка папы, родственника Чезаре, помогла утихомирить зарвавшегося фанатика. Как-то, отдыхая на кровати со смятыми и влажными после нашей любви простынями, Чезаре обратился ко мне, указывая на картину с нашими изображениями: — Знаешь, мой Джино, а это ведь не просто картина. Издавна в нашей семье хранится искусство — заключать частичку души в картины. Пока мы вместе на картине — с нами ничего не случится. И даже если нас разъединить — части целого всё равно соединятся. Пусть даже через пятьсот лет мы возродимся в наших потомках и снова будем вместе. В ответ на мой недоверчивый взгляд, любимый взъерошил мои светлые спутавшиеся волосы и засмеялся: — Не беспокойся, милый. Ничто в этом мире нас не разлучит. Обещаю! Юджин отложил дневник Джона Вествуда и посмотрел на картину. Мужчина, скорее всего, тот самый Чезаре, насмешливо смотрел на него. До сих пор не очень верилось, что это та самая картина. Хотя Данте, похоже, был в этом уверен. По его словам, их семья разыскивала её уже не одну сотню лет. Нужно будет уточнить у итальянца, благо идти недалеко. Судя по звукам и стонам из-за стены, это именно он сейчас показывал Джеки, что такое итальянская страсть. Пока Юджин Вест оформлял документы на вывоз картины и свой «паспорт для путешествий», Джеки времени не терял. Сначала, под предлогом совершенствования языка, выгуливал пугливого итальянца по достопримечательностям Беркли, потом затащил его в студенческий спорткомплекс, где прямо в душевых зала силовых тренажёров и добился наконец своего. Слава неофициального гей-клуба, прочно закрепившаяся за университетской «качалкой», получила очередное подтверждение — регулярно самые завзятые натуралы-студенты голубели именно там. Впрочем, сеньор Данте, как раз показывающий сейчас его соседу как в Италии индейских жеребцов объезжают, кем-кем, а натуралом точно не был. Юджин вздохнул и, глядя на портрет, запустил руку под одеяло. Ситуация явно требовала разрядки. Мужчина на портрете, как показалось парню, улыбнулся шире. Как будто радовался тому, что сегодня снова, как это было уже на протяжении последней недели, приснится Юджину. После этих снов тот обычно просыпался весь в поту и с каменно стоящим членом. Перелёт в Италию бизнес-классом прошёл спокойно. Таможенники благополучно не обратили ненужного внимания на картину, которую Юджин взял с собой в салон, уделив больше внимания Данте и Джеки. Те всё никак не могли оторваться друг от друга — Инганаморте, под конец своего пребывания в Америке, вообще перебрался из гостиницы в комнату Джеки. Объяснив это тем, что надо присматривать за «шедевром живописи раннего возрождения». Не особо убедительно — в комнате с портретом он за несколько дней не появился ни разу. Затрахав Джеки до такого состояния, что тот в аэропорту еле ноги передвигал. Вся эта ситуация вызывала у Юджина смешанные чувства. Предпочитая, как и его сосед, нижнюю позицию, он одновременно и радовался за него, и жутко завидовал. От всей души надеясь, что в Италии ему, как и его далёкому предку, повезёт с мужчиной. Возможно, и с самим Цезарем Вазари, их будущим гостеприимным хозяином. По скупым сведениям из интернета тот был достаточно молод, предпочитал мужчин, увлекался автогонками и очень не любил показываться на публике. Дворец Вазари вполне оправдывал свое название. В путеводителях по Риму он не присутствовал, но многим туристическим объектам мог дать сто очков вперёд — здание было выдержано в классическом стиле, но, в отличие от других, выглядело жилым. И, несмотря на свои размеры, казалось каким-то уютным. Большие тёплые залы, комнаты для гостей с витражными окнами в пол, современная и очень дорогая техника, удачно вписанная в старые интерьеры. Немногочисленные слуги, появляющиеся и исчезающие как по мановению волшебной палочки. Та самая атмосфера очень давно приобретённого и сохранённого богатства, которую безуспешно пытались воссоздать у себя в поместьях нувориши вроде отчима Веста. И, как ни странно, сам Юджин чувствовал себя здесь как дома. Не успел он переодеться, как в его комнату ввалился Джеки, который нагло разместился в комнате Данте. — Ты знаешь, а у Данте там его собственный портрет висит. Голышом, но зато с мечом и щитом. В старом римском стиле, — поделился впечатлениями индеец. — И на щите герб, как у тебя на кольце, и девиз, кажется, на латыни — "Decepta mortem". Не знаешь, как переводится? Болтовню возбуждённого Джеки прервал предмет обсуждения собственной персоной, вошедший в комнату. В фартуке, надетом поверх безукоризненного костюма. И с очень древним по виду сундучком под мышкой. — Пойдёмте, князь ждёт, — Данте кивнул Джеки и придирчиво осмотрел костюм Юджина, — и картину возьми, пожалуйста. Это важно. Князь Вазари был именно тем человеком, который был изображён на картине, и который в последнее время являлся Юджину во снах. За исключением одного — нарисованный на портрете мужчина выглядел более живым. Казалось, сейчас он поднимется и выйдет за пределы холста. Цезарь Вазари этого сделать не мог при всём желании. В лежащем на постели обнажённом по пояс мужчине живыми были только голубые глаза, пристально смотревшие на вошедших, да свешивающаяся с кровати подрагивающая рука, на которой не хватало двух пальцев. Что, что с ним случилось? — на глаза Юджина навернулись слёзы. То ли от обиды за себя, так долго мечтавшего об отношениях с человеком с картины, то ли из жалости к лежащему неподвижно на постели когда-то красивому и сильному мужчине. — Авария на гонках. Даже самая дорогая медицина здесь не помогла. Но есть другие методы, — Данте деловито поставил сундучок на столик и откинул крышку. Внутри оказались очень старые на вид кисти и краски. — Юджин, ты готов нам помочь? Юджин кивнул и, повинуясь внезапному порыву, бросив на кресло свёрток со своей картиной, присел рядом с кроватью, взял искалеченную руку лежащего мужчины в свою. Перстень на пальце ощутимо нагрелся. Цезарь Вазари вздрогнул, губы его сложились в улыбку. Первую за много лет. — Отлично! — Данте достал из сундучка палитру, краски и очень старый деревянный кубок. — Джеки, неси подрамник сюда поближе. На свет. Да, этот. Накрытый тканью. Джеки, пыхтя, подтащил поближе массивный подрамник, закрытый парчовой тканью. Данте сбросил ткань. На раме была натянута половина картины. Юджин, не выпуская из своей руки руку Цезаря, вгляделся и охнул: — Это же я? Изображённый на холсте молодой обнажённый юноша был его точной копией. У Юджина возникло ощущение, что он смотрится в какое-то странное зеркало… — Ты, Юджин Вест, — Данте поднял с кресла брошенный туда Юджином сверток с его частью картины. — Или Джон Вествуд. Не имеет значения. В себя опешившего Юджина привела резкая боль в руке — из-под внезапно засветившегося кольца на пальце появилась струйка крови. Смешалась с кровью Цезаря Вазари из внезапно открывшихся ран на месте покалеченных пальцев и закапала на пол. — Быстро! Нужно все делать быстро! — Данте сунул опешившему Джеки деревянный кубок. — Собирай кровь, она нужна для ритуала! Князь, Юджин, не отпускайте руки! Дальнейшее Юджин помнил плохо. Как лилась кровь в кубок, подставленный Джеки, как Данте, закусив губу, смешивал краски на крови и, сдвинув вместе части картины, сшивал их суровой нитью, тоже пропитанной кровью. Перед глазами всё кружилось, и ему показалось, что когда Данте уже закончил и нанёс последние мазки на ставшую целой картину, вдруг два пятнышка света отделились от холста и, покружив в танце по комнате, внезапно превратились в два человеческих силуэта и слились — один с ним, Юджином Вестом, а другой с князем Цезарем Вазари. Резкая боль прошила Юджина как удар электрического тока, и последнее, что он услышал, был мелодичный, незнакомый, но кажущийся таким родным голос, произнёсший по-итальянски: — Джино, ты, наконец-то, снова со мной. Добро пожаловать домой, любимый. Мы жили, отгородившись ото всех во дворце Чезаре и наслаждаясь друг другом, не обращая внимания на то, что происходило за его стенами. Но мир за стенами обратил на нас внимание сам. Был избран новый папа, бывший до этого генералом испанской инквизиции. И кое-кто решил свести счёты. В тот день нас разбудили крики, звон мечей и удары в коридоре дворца. Чезаре, спавший чутко, вскочил первым, успел натянуть штаны и схватить оружие до того, как в нашу спальню вышибли дверь. Держа в руках свой меч-чинкуэду и приказав мне не высовываться, он смело шагнул навстречу вломившимся в спальню людям. Двое здоровенных монахов-инквизиторов с топорами, из-под ряс которых виднелись кольчуги, остановились перед нами. Вперёд вышел инквизитор Франческо, шурин Чезаре, не скрывающий своей мстительной радости. Не особо помню сейчас, о чём они говорили — Франческо и в спокойном состоянии отличался крайне невнятной речью. А уж когда волновался, понять его было совсем затруднительно. К тому же, я был занят тем, что лихорадочно пытался натянуть штаны. А когда, наконец, одевшись и схватив с оружейной стойки привычный клинок-клеймор я бросился на помощь, было уже поздно. Бегающие глаза Франческо, выкрикивающего какие-то невнятные обвинения в лицо спокойно стоящему и с презрением смотрящему на него Чезаре, увидели нашу картину. Инквизитор с радостным воплем быстро рванул к полотну и, выхватив из-под рясы короткий тяжёлый кинжал, буквально одним ударом рассёк её на две половины. И повернулся с торжествующей улыбкой к нам. Улыбка эта так и застыла на его губах, когда клинок разъярённого Чезаре проткнул его сердце. К сожалению, ярость плохой советник — мой любимый получил подлый удар по руке. Топор отрубил два пальца и выбил меч. Я с криком заслонил собой раненого и проткнул монаха своим клинком, но меч застрял в его кольчуге, и я не смог предотвратить то, что случилось потом. Топор второго монаха ударил Чезаре в спину, перерубив её и убив его мгновенно. Я бросился перед ним на колени, обнял бездыханное тело и смотрел на приближавшегося убийцу. Мне незачем было больше жить. Но судьба, видимо, решила иначе. Монах вдруг резко остановился, выронил топор и рухнул на пол с кинжалом Данте в спине. Наш слуга подоспел вовремя, чтобы спасти меня. Впрочем, мне было уже всё равно. Мне пришлось уехать в тот же день, не дождавшись похорон любимого. Вместе с Данте мы выехали из Рима, и уже далеко за стенами города тот обнял меня и вручил свёрток с половиной картины и родовой перстень Вазари, который Чезаре носил на отрубленном пальце. — Говорил я ему, что не стоит делать парный портрет, — сказал Данте, наверное, впервые за всё время знакомства глядя мне в глаза. — Сохрани это, Джон Вествуд. Сохрани и передай потомкам. И когда-нибудь, может быть даже через сто или пятьсот лет, в совсем другой жизни, вы снова встретитесь. А я за этим присмотрю. Я молча кивнул, смахнув набежавшие слёзы, повернул коня и поскакал прочь от Рима, чтобы никогда его больше не увидеть. Путь мой лежал во Францию, где король Генрих Тюдор осаждал Париж и нуждался в солдатах. — Так и закончилась эта давняя история, — Цезарь закрыл дневник Джона Вествуда и положил его на столик. — Спокойной ночи, amore mio! — Если она будет спокойной, — Юджин поцеловал любовника в висок и потянулся к выключателю в изголовье. — В чём я очень сомневаюсь!

***

На улице темнело. Данте и Джеки сидели в розовом саду поместья. В громаде особняка, нависавшего над садом, светилось одно окно — окно спальни Юджина и Цезаря. Наконец погасло и оно. — Знаешь как называется этот сорт роз? — Данте указал на куст со странными красными, с бело-розовыми прожилками бутонами. — Это «Сердце Вазари». А рядом с ним, с черными бутонами — «Душа инквизитора». Очень редкие сорта. — Только не говори, что закопал под ними трупы князя Чезаре и инквизиторов. Это так банально, — Джеки, затянувшись, пожал плечами. — А если я спрошу — а существовали ли они вообще? Что ты ответишь, "Данте, первый из рода Вазари"? Так ведь написано под твоим портретом? — А какое это сейчас имеет значение? — вздёрнул бровь Данте. — Дети нашли друг друга, будут жить долго и счастливо. Очень долго и очень счастливо. — А что тебе мешает? — Джеки выбросил самокрутку, встал и потянул Данте за руку. —  Жить долго тебе, по-видимому, не привыкать. А насчёт счастья... думаю, у нас вместе есть все шансы. Пойдем? Данте поднялся со скамейки, и они вместе с Джеки двинулись к воротам особняка.