О письмах и клетчатых пижамах

      Звук застёгивающейся молнии и щелчок застёжки прозвучали неожиданно резко и громко в спящем доме, заставив мужчину на миг замереть с сумкой в руках. Передвигаться бесшумно, неожиданно появляться и исчезать – всегда было его особым талантом, доставлявшим окружающим немало хлопот. Особенно после того, как его работа в полицейском участке сменилась на, если можно так выразиться, противоположный вид деятельности.       Но сейчас этот талант был необходим, как никогда. Аккуратно опустив сумку на стул – старинный и немало повидавший на своём веку, как и прочая мебель в просторной комнате – Эдвард пригладил идеально уложенные волосы и поправил очки. Лицо его было абсолютно спокойным и непроницаемым, карие глаза с залёгшими под ними тенями смотрели прямо и уверенно. При взгляде на него сейчас никому бы не пришло в голову, что он на самом деле чувствует. Да он и сам, при всём своём гениальном разуме и способности к сверхбыстрому анализу и синтезу информации, затруднился бы ответить. Вернее, признаться – даже себе. Хах, себе… Какому из?       Едва заметно ухмыльнувшись, Эд оглядел ожидающий его на вешалке идеально выглаженный костюм и шляпу, лежащую на комоде. Рядом с ней – маленький белоснежный конверт, само существование которого стало для Нигмы большой загадкой самому себе. Конверт – а тем более слова на бумаге внутри - не должен был появляться. Эд до самого последнего вечера холодно и спокойно планировал свой уход, готовя себе новый дом в возрождающемся Готэме. Дом, который будет принадлежать только ему одному, где он, оставшись наконец наедине с собой, разработает свои лучшие планы, сотворит такое, что низвергнет всех новоиспеченных «героев» Готэма, заставив их трепетать перед Загадочником… И в этот раз его никто и ничто не остановит, тем более такая человеческая и человечная, простая, понятная и посему особенно ненавистная ему слабость.       «Дружба». Просто смешно! Нет, в искренность Освальда Эдвард верил – за прошедшие годы он прекрасно изучил Кобблпота и с лёгкостью мог разгадать, что на самом деле скрывается за его вежливой светской улыбкой или, напротив, нарочитой враждебностью. И вопреки всему, что происходило между ними в прошлом – а может, и напротив, именно как логичное завершение бесконечной череды взаимопомощи и предательств, в которой оба они так или иначе чувствовали связь, возникшую между ними много лет назад при случайной встрече в полицейском участке и все эти годы только крепшую – сейчас Освальд искренне верил в то, что уж теперь-то они с Эдвардом будут по одну сторону баррикад. Вдвоём – против всех. И, судя по всему, он так же верил в то, что Нигму это устроит. Что Загадочник захочет резделять с кем-то власть, которую он – ещё немного, и – вновь обретёт над жителями Готэма. Верил, что сам он, Освальд, сможет быть ему другом. Нет уж, спасибо, цену его «дружбы» Эд познал. Пусть даже сейчас Изабелла превратилась в бледный призрак, и боль от её потери была искуплена рывком Освальда, которым он заслонил собой на долю секунды растерявшегося Нигму – долю секунды, которая могла бы стоить ему жизни, и которая лишила Освальда глаза. И тем не менее… Эдвард прекрасно понимал, что в людях, которые дороги Кобблпоту, тот видит лишь свою собственность. Этакую диковинную статуэтку, которую нужно бережно хранить где-нибудь в сейфе, чтобы никто больше к ней не прикасался, чтобы она была – только его. Поэтому лучше всего было просто исчезнуть, и поскорее. Освальд поймёт. Или нет – но это будут уже его проблемы. В голове, слегка болевшей от недосыпа, назойливой мухой зудело слово «побег», от которого Эд старательно отмахивался, складывая в сумку немногочисленные личные вещи, что у него были. Не побег! Уход. Исчезновение. Да, так гораздо лучше.       И как отмахивался Нигма от самого названия совершаемого им поступка, также пытался он не допустить до осознания и его причину. Эдвард просто считал, что так будет лучше и проще. Что у него нет времени на сцену, которую Освальд непременно бы ему устроил. Совсем не потому, что, возможно, и не было бы никакой сцены. Не потому, что возможно, Освальд, нацепив привычную светскую маску вежливой доброжелательности, отпустил бы его на все четыре стороны с наилучшими пожеланиями. Не потому, что, совершенно точно, увидев за этой маской в светло-зелёных глазах истинные чувства Освальда, Эд бы не смог уйти – и это стало бы его величайшим поражением.       И вот - письмо. Нигма сам до конца не осознавал, как оно появилось. Всё шло по тщательно обдуманному им плану, вплоть до позднего вечера того дня, когда он должен был уйти, чтобы начать новую жизнь. Готэм ждал его, всё было готово, осталось только сложить вещи и… Бумага – жёсткая, прочная, такую сейчас встретишь только в самых дорогих книжных изданиях. Буквы сплетаются в слова будто сами собой. И вот Эд уже аккуратно складывает листок бумаги пополам и отправляет в конверт. Письмо длинное, формальное и высокопарное, даже слишком. Но за явно читаемым текстом скрыт ещё один – короткий и лаконичный. Настоящий, живой и до боли честный. Разгадаешь ли, Освальд?..       «Дурак. Сам же не хотел давать никаких зацепок, никаких намёков на продолжение каких-либо взаимоотношений. А после такого он, скорее всего, снова тебя возненавидит. Так чего же ты хочешь на самом деле, Загадочник, Эдвард Нигма?»       Дорогие часы на запястье показывали половину третьего. Пора. Но сначала… Взяв с комода конверт – кончиками пальцев, будто в нём спряталось что-то ядовитое – Эд вышел из комнаты и неслышно прикрыл за собой дверь. Лучше всего было бы оставить конверт там, где он и лежал, Освальд не мог его не обнаружить. То же, что делал сейчас Нигма, было странным, нелепым, нелогичным и просто опрометчивым, и, быстро шагая по тёмному ковру, устилавшему пол коридора, Эд чувствовал, как его распрекрасный план летит ко всем чертям – его же собственными усилиями.       «Брось, ты же себя знаешь. Ты никогда не мог сделать что-то тихо и незаметно, нет, тебе нужно, если не шоу на глазах у толпы зрителей, то хотя бы эмоции одного человека – но по своей силе гораздо большие, чем у всей этой толпы. Поэтому ты никогда не сможешь сделать что-либо «просто», тем более – просто уйти. Нет, ты разожжешь этим новое пламя, новое желание преследовать тебя, искать, чтобы в конце концов…»       - Заткнись! – прошипел Нигма сквозь сжатые зубы. Прямо перед ним – тяжёлая дубовая дверь. На миг Эдварду показалось, что сейчас она окажется запертой, и он сможет вернуться в свою комнату, переодеться, взять вещи и завершить, наконец, начатое, но дверь легко поддалась, позволив Эду войти в залитую лунным светом комнату. Тяжёлые портьеры на окнах, резные ножки шкафа и кроватей и прочая роскошь никогда его не привлекали. Всё это казалось Эду бесполезным старьём, вычурным и лишь напрасно собирающим пыль. Как прекрасно, что всего через несколько часов он окажется в своей новой удобной квартире, где не будет ничего лишнего. И, самое главное, где уж точно не будет его.       Оставив конверт на тумбочке у кровати, Эдвард направился к двери, задержав дыхание и с надеждой (с надеждой???) ожидая, что вот-вот его окликнет хриплый голос, ставший слишком привычным за прошедшие годы и особенно – за последние несколько дней.       Голос окликнул. Но не его.       - Мама… Оставьте её, она ни о чём не знала, я всё вам отдам, всё что у меня есть, буду работать на вас, выполнять любые поручения, самые грязные дела, - тихие слова превратились в шёпот, а затем и вовсе затихли, сменившись прерывистыми вздохами.       Эд замер на пороге. Он не верил своим ушам. Трагедию Освальда, которая в конечном итоге и сыграла важнейшую роль в их сближении, Нигма помнил ясно. Сколько бессонных ночей он тогда провёл, пытаясь найти более-менее удобную позу в старом скрипучем раскладном кресле, чтобы хоть немного поспать прежде, чем прозвонит будильник. Но главной проблемой был не сон в этом дурацком кресле, явно не рассчитаном на человека его роста, а то и дело вскрикивающий во сне Освальд, по нескольку раз за ночь просыпающийся от кошмаров. Эд же убедительно делал вид, что спит и ни о чём не подозревает, чтобы не вынуждать Освальда чувствовать ещё большее унижение. Но с тех пор прошли годы. А Освальда всё ещё мучают кошмары о матери? Невероятно. Этот факт неожиданно задел Нигму – выходит, не так уж и хорошо он знает Освальда?       Эдвард подошёл к кровати. Письмо на тумбочке, дело сделано, чего же ты ждёшь, идиот? Он и сам не знал, чего. Просто стоял и смотрел на затерявшуюся на широкой постели, в ворохе подушек, фигуру. На заострённые черты лица, казавшегося совершенно белым в свете луны. На длинные ресницы, чуть заметно трепетавшие. На разметавшиеся по подушке чёрные волосы – такие естественные сейчас, без укладки и тонны лака.       Если бы Освальд неожиданно проснулся и увидел выражение лица Эда, он бы не поверил своим глазам. Пожалуй, лишь один человек видел его таким – в тот вечер, когда они ещё были счастливы друг с другом. За несколько часов до её такой нелепой смерти. - Я должен был прийти раньше. Должен был найти тебя. Должен был защитить, - хриплый шёпот казался Эдварду невыносимым. Нужно было срочно что-то предпринять. Бежать, бежать отсюда скорее! Из этой комнаты, из этого проклятого дома, от этого человека! Бежать, пока не случилось непоправимое, бежать, пока…       Освальд, вцепившись аристократичными пальцами в подушку, перевернулся на другой бок, так, что теперь Нигма не мог видеть его лица. Одеяло слегка откинулось от плеча Освальда, и Эд увидел свою пижаму. Ту самую фиолетовую клетчатую пижаму, которую он отдал Кобблпоту в первую ночь пребывания того – совершенно разбитого горем и простудой – в его квартире. Освальду она оказалась велика, но тогда ему было всё равно, где он и что с ним происходит, а уж тем более, что на нём надето.       В голове – полнейший, совершеннейший вакуум. Нигме казалось, что он стремительно летит вниз, в бездну, которой нет конца, а там, наверху, в казавшемся таким разгаданным и понятным реальном мире, остаются все его представления о том, кто он и чего хочет добиться, заполучить, вырвать у этого мира любой ценой.       А мир, казалось, целиком свёлся к мягкому матрасу, запаху свежевыглаженного постельного белья и мужского шампуня, мягким прядям волос, щекочущим нос, и тёплой рукой с мелко подрагивающими кончиками пальцев в его ладони. К пиджаку, наспех брошенному куда-то в ноги и уже, должно быть, безнадёжно помятому. К сонной улыбке на тонких губах, спокойному, размеренному дыханию. К покою. «Я всё-таки проиграл,» - пронеслось в голове Нигмы, безуспешно пытающегося ухватиться за остатки сознания, уже почти растворившиеся в обретённом покое и тепле. «Утром я снова не смогу поверить в то, что и проигрывать может быть чертовски приятно».