healing

Стоящую в светлом холле тишину нарушает размеренный стук часов, то и дело заглушаемый шарканьем обуви о пол. Хлоя сидит на блёклом синем диване и периодически поглядывает на время, предпочитая потрёпанному циферблату на противоположной стенке дорогие наручные часы модного бренда. Ожидание для неё привычно является чем-то раздражительным, но сейчас она скорее сильно воодушевлена и потому нетерпелива. Сидящая напротив женщина изредка поглядывает из-за скрывающей её лицо газеты. Она складывает источник новостей и сплетен по-другому, и взгляд блондинки цепляется за статью, находящуюся на первой полосе; текст разглядеть не удаётся, однако в мужчине, гордо вытянувшемся (насколько это возможно, учитывая крупное телосложение) для фотографии, легко узнаётся отец Хлои — мэр города. «Политика», — про себя фыркает Буржуа, вновь отворачиваясь к часам и принимаясь следить за стрелками, особо не вникая зачем. Достаёт из модной сумочки жвачку — седьмую за последние пятьдесят минут — и отправляет в рот. Надувает пузырь, бездумно листая ленту Инстаграма и натыкаясь на новый пост Агреста-младшего. Косвенная причина её пребывания здесь. Справа слышатся женские голоса, стремительно приближающиеся, и рядом открывается дверь. Хлоя моментально поднимается и вся обращается в слух, переводя взгляд со стоящей с непонятным выражением лица Маринетт на психотерапевтку в бежевом костюме. Последняя вкратце обрисовывает картину общего положения дел на данный момент, даёт кое-какие указания и, обменявшись с девушками благодарностями и вежливостями, прощается. Стоит им выйти за пределы клиники, Буржуа предлагает зайти куда-нибудь на чашечку кофе. Дюпэн-Чен согласно кивает, но останавливает блондинку от вызова личного автомобиля: — Только давай пешком. Пожалуйста. Хлоя с полминуты смотрит на девушку, а затем быстро убирает телефон в сумочку. — Да, точно, ты же любишь развеяться после сеанса, — обыденно говорит она, как бы извиняясь за свою забывчивость. Они заходят в ближайшее кафе и, сев в относительно укромном уголке, заказывают по чашке кофе с незамысловатым десертом. Официантка отходит от столика, и Хлоя складывает руки, подперев подбородок: — Ну, как всё прошло? Брюнетка откладывает в сторону смартфон и делает глубокий вдох. — Довольно неплохо. Говорят, я делаю успехи, это не может не радовать… — она отводит взгляд от сидящей напротив девушки. — Знаешь, я и сама замечаю это. Буржуа слегка улыбается и приподнимает брови: — Правда? — подошедшая к столику официантка приносит заказ, и девушки её вежливо благодарят. — В чём это проявляется, можешь сказать? Дюпэн-Чен дует в чашку и делает глоток горячего латте. — Ну-у, — задумчиво протягивает она, собирая мысли воедино, — стало как-то… легче, что ли. С каждым разом так, на самом деле. Понятно, что так это и должно работать, но всё же приятно ощущать подобное. Хотя сначала я чувствую себя как выжатый лимон. Но потом это отпускает, и становится так круто. Хлоя с неподдельным интересом слушает подругу, потихоньку откусывая от небольшого пирожного и запивая его едва сладким капучино. Она иногда кивает, как бы выражая полное понимание. В её глазах читается то же самое. И чувствует она то же самое. Это один из последних сеансов терапии для Маринетт. Буржуа не может точно сказать, когда они начали, но отчётливо помнит, как именно: она в очередной раз застала одноклассницу сидящей в туалете и бьющейся в самой настоящей истерике. Тогда ей трудно было представить, чтобы Дюпэн-Чен рассказала хоть малейшую часть от того, что её тревожит на протяжении столь долгого времени, и, когда та открылась именно ей, Хлое Буржуа, удивлению не было предела. И, возможно, это было самым разумным решением брюнетки за всю её не такую уж и долгую жизнь. Дочка мэра довольно быстро записала её к лучшей мозгоправке в округе — как позже оказалось, это были не просто связи, и Хлоя сама была её клиенткой — в лучшую частную клинику. Так начался довольно долгий и нелёгкий курс психотерапии для Маринетт Дюпэн-Чен, направленный, в общем-то, на одну-единственную задачу — избавление девушки от нездоровой влюблённости. Первые же сеансы были сосредоточены на том, чтобы дать самой пациентке распознать и осознать проблему и всю её серьёзность. Было сложно осмелиться оглянуться назад и приметить все тревожные сигналы: её беспардонное сталкерство, намеренное нарушение чужих личных границ, стрёмные ситуации на уровне недо-краж и полная одержимость. Сейчас у обеих девушек даже язык не поворачивается назвать эту неправильную помешанность влюблённостью. Хлоя справедливо отмечает: Маринетт — уже абсолютно другая девушка. Даже не поставленная в известность Сезер оживляется в разговоре с Маринетт, говоря с ней на абсолютно все существующие в мире темы, наконец-то не зацикливаясь на фигуре «потрясающего-великолепного-идеального» Адриана, каким Алья его вовсе никогда не считала. Рыжеволосая в недоумении разводит руками, хоть и не скрывает радости. Буржуа самодовольно подмигивает и ухмыляется. Хлоя сидит на стуле в комнате Маринетт задом наперёд, оперевшись руками на спинку и уронив на них голову. Она чуть прокручивается на месте, в очередной раз рассматривая розовые стены помещения; с фотографий на пробковой доске над кроватью на неё смотрят жизнерадостные подростки: Маринетт со всеми одноклассниками, в больших и маленьких компаниях, в разных местах и в разные дни. Запечатлённые воспоминания ныне заменяют глянцевые фотки отретушированного мальчика-модели Агреста с обложек журналов. И хоть на многих фотографиях он всё же присутствует, это более не нагнетает: это обычные снимки обычных развлечений обычной компании обычных подростков. Смотря на них, даже и не скажешь, что эти волосы цвета соломы и горящие изумрудом глазки некогда стали причиной практически тотального уничтожения личности и последующей долгой терапии. Хлоя остаётся у Дюпэн-Чен с ночёвкой и приглашает её к себе, иногда угощая дорогим вином. Для Маринетт такие посиделки — чуть ли не альтернатива сеансам у терапевтки: она охотно делится с блондинкой своим самочувствием и не стесняется говорить о насущных проблемах. Буржуа внимательно слушает, вальяжно облокотившись на спинку кровати с бокалом красного полусладкого. А потом просто прижимает одноклассницу к себе, утыкаясь носом в иссиня-чёрную макушку и поглаживая по волосам. Хлою это успокаивает не меньше, чем саму брюнетку. Хлоя сидит в кинозале между Дюпэн-Чен и Цуруги и не может сдержать улыбки, когда Маринетт смеётся с едкого замечания японки — заливисто, искренне. Та тоже отвечает что-то колкое, и все трое приглушённо хихикают, когда на них шикают с задних рядов. «В следующий раз устроим марафон фильмов в отеле», — решает она для себя и кивает в пустоту, ловя на себе взгляд дочки пекаря. Хлоя не может поверить в происходящее, когда отметки Маринетт резко скачут вверх, хоть она и продолжает опаздывать на уроки и не высыпаться. В голове никак не уживается мысль о том, насколько изменилась девушка. Хлоя ходит в одежде, сшитой золотыми руками Дюпэн-Чен, которая постепенно совершенствуется. Разумеется, плоды её труда не вытесняют дорогой брендовой одежды, но никакие эмблемы не сравнятся с аккуратно выведенной каллиграфическим почерком «М». Для Маринетт буквально началась вторая жизнь, и что-то Хлое подсказывает, что она долго будет являться её неотъемлемой частью.