Крапива

— Ты — позор для нашей семьи, — сказал старший. В тронном зале собрались братья и венценосный отец: подслеповатый старик с квадратным подбородком и по-прежнему тяжёлой рукой. Со спины не сошли до сих пор следы его «воспитания». Ханс помнил всё, помнил и молчал. Смотрел в пол. — Ты — ничтожество и ужасный брат, — сказал восьмой, обласканный вниманием девиц и любовью матери. Самый красивый, самый «сладкий» папин выродок. Ханс помнил, как застал его однажды с маминым лакеем. Он же был тогда (и сейчас) невидимкой, кто заметит и догадается, что их секрет давно раскрыли? Только воспользоваться знанием всё случая не находилось. Слишком рано показывать своё настоящее лицо. — Ты наказан и ссылаешься в деревню, пока не заслужишь прощения, — сказал отец, и его слова острыми булыжниками рухнули на согнутую в почтительном поклоне спину. — Благодарю за милость, отец. Клянусь, что исправлюсь. — Пошёл вон! Уговаривая ноги не трястись, Ханс вышел из тронного зала, из пустых холодных коридоров замка, из внутреннего двора, где тренировались солдаты и провожали его насмешливыми взглядами. Корабль со статуей встретили все, и все же имели удовольствие наблюдать, как Ханс оттаивал под южным солнцем, а затем мокрый и жалкий плёлся в свою комнату, чтобы сменить одежду. С Эренделлом не вышло, это проклятое королевство выпило из него все соки, вытащило душу, такую чёрную, что она издалека выделялась на чистом и колком снегу. Ханс смотрел на себя в зеркало и видел не короля у власти, не успешного дельца и доброго властелина, которого обожали люди, а неудачника, которому суждено вечно перебирать коровий навоз и терпеть едкие комментарии братцев. Лучше быть младшим принцем Южных Островов, чем главным посмешищем всего королевства. Ханс никогда не брал в руки ни лопаты, ни вил, но пришлось учиться — натирать ладони в кровь, работать до седьмого пота, валяться в сене и пить кисловатое молоко, заедая краюхой ржаного хлеба. О шумных пирах и прекрасных дамах можно было забыть. Вокруг вились мухи и слепни, в крошечное окошко его хлева по утрам заглядывала коза, а у крыльца росла такая густая и жгучая крапива, что Хансу больно было просто на неё смотреть. По ночам он не плакал и не сетовал на судьбу, Эльзу и совершенно идиотский поцелуй истинной любви. Поставил на карту всё — пожинай теперь плоды, унижайся и скаль зубы в притворной улыбке, ведь твоя жизнь теперь в руках крестьян, которым ничего не стоит проломить тебе позвоночник коромыслом. Никто не будет о нём горевать. Поэтому Ханс работал, расчёсывал укусы пчёл, засыпал под мычание коров и просыпался с первыми петухами, чтобы успеть ополоснуться в реке до того, как туда загонят табун на водопой. У реки же он и познакомился с Элизой — деревенской девкой, самой обычной, без роду и племени, зато с бесовскими зелёными глазами и понимающей улыбкой. — Ваше высочество, — сказала она без издевки и даже присела в пародии на книксен, приподняв кончиками пальцев своё грязно-серое платье в заплатках. От «этикета» у Ханса дёрнулась бровь и закоченели мышцы. Он силился сказать что-нибудь в ответ — о, какая славная погода, не правда ли? — однако девка смотрела на него так пристально, будто видела насквозь. Слова всё не шли и не шли на язык. — Ваше высочество, — повторила она. — Хотите, я научу вас одному фокусу? Ханс не помнил, что именно ответил ей, но в какой-то момент в его огрубевших ладонях оказалась крапива. Целое море крапивы, которую он зачем-то раздирал ночами на волокна и плёл из них рубахи. Кожа болела и слезала, пальцы опухли, Ханс рыдал, глотал слёзы и проклинал братьев, отца и чёртову ледяную ведьму. Боль осталась с ним, проникла сквозь поры прямо в кровь, струилась по венам в каждую клеточку тела, чтобы выкручивать ему кости и жилы, чтобы будить по утрам раньше дурных птиц и оседать на языке и губах полынной горечью. Два месяца Ханс плёл рубахи из крапивы, а на исходе последнего, когда всё было готово, смиренно попросился обратно во дворец — ему было, пожалуй, интересно, как на него такого, грязного и опустившегося, отреагируют лощёные братья. О, как они смотрели! Все как на подбор красавцы, они обжигали презрительными взглядами, морщились и кривились, будто им подсунули вместо обещанного кушанья ведро помоев. Ханс стоял прямо перед ними, не горбя спину и зная, что выглядит ужасно — с отросшими волосами и щетиной, впавшими щеками и узорами от солнца, которое беспощадно хлестало его по голыми плечам и груди. Он потемнел и больше не мог быть «мечтой любой принцессы», зато на дне зелёных глаз нет-нет да вспыхивала мрачная искорка. — Что это? — Подарок любимым братьям и отцу, если они пожелают принять его. Я сделал всё это своими руками. Отец тронул рубаху узловатым пальцем и нахмурился. — Не верю я в твою доброту… Ни один аристократ не пожелает носить подобное… изделие. — А вы примерьте. Наверное, они сочли это забавным. Наверное, решили уважить блажь потерявшего разум младшенького, который превратился в деревенщину. Братья хмыкали, натягивая поверх расшитых золотом камзолов рубахи, поправляли перстни, улыбались друг другу. Отец накинул на себя рубаху-мантию последним. В следующий же миг все они — двенадцать отборных принцев крови вместе с королём — превратились в павлинов с ярким-ярким оперением. Ханс смотрел на них недоверчиво, будто не верил собственным глазам. Поймал одного, кажется, восьмого, и осторожно провёл по зелёно-лазурной грудке. Да быть такого не может. Но — правда. Настоящее, всамделишное колдовство. — И кто теперь позор семьи? — ухмыльнулся Ханс, отпустил павлина и громко, истерично рассмеялся. Через несколько дней Южные Острова облетела страшная весть — наследные принцы и правитель пропали, единственный, кто остался, принц Ханс, объявляет год траура и заявляет, что не опорочит память своих любимых родных. А через год у короля Южных Островов появилась королева — простая на вид, но её глаза придворные льстецы то и дело сравнивали с самыми роскошными изумрудами. В королевском саду спокойно жили тринадцать павлинов, пока великодушный король на исходе четвёртого десятка лет не решил, что суп из этих птиц благотворно повлияет на его пищеварение. Королева не возражала.