До следующего раза, Антон Шастун.

Song: Ozzie - Xo       Белые кросы перепачканы, и вечно аккуратному Арсению так сильно поебать. И на привкус крови во рту. И на грязную спадающую на глаза чёлку тоже поебать.       У него, видимо, даже взгляд дикий, злой, что вечно надоедливые китайцы, всучивающие в руки листовки, отшатываются, едва ли не крестятся, позволяла бы вера.       Ебаное место выбрал этот человек для встречи: в RT-Mart людей обычно дохера, лучше, конечно, чем «Севен элевен», где было бы и места мало, и хуй продохнешь. Чханбай не особо людный район, но.       Когда он заходит во двор и видит, кто стоит прислонившись к стене, сначала даже не чувствует ничего. Ровно на секунду, пока злость снова не просыпается в нем, застилая все вопросы и чувства.       Семь ебаных лет прошло, а он все также, с сигаретой между губ, одной ногой упирается в стену и смотрит в небо. Лицо только стало чуть взрослее, щетина появилась, взгляд более смелый, вызывающий. Жаль, что в WeChat мало кто устанавливает аватарки: если бы Арсений заранее знал, кто пишет ему на идеальном китайском с эмоджи вместо имени, хер бы пришёл сюда, серьезно.       В Шеньяне в принципе не очень много иностранцев, русских так вообще по пальцам сосчитать можно, а в Чханбае, в самом новом и элитном районе, встретить русского сродни чуду. Ладно бы это даже был какой-то просто русский, которому можно было бы зубы выбить и уебать о стену.       О нет, судьба такая заебатая сводница, что у стены стоит человек, про которого Арсений запрещал себе думать все это время.       Но Арсений всё-таки не сдерживается: рёбра болят от ударов дубинок, а на шее до сих пор синевеют удары электрошокера — ебаные китайцы-извращенцы, спасибо хоть руку не отрубили на месте же. Полиция Китая в гражданском не так страшна, как ее малюют, но похуй, приятного все равно мало было.       Он хватает Антона за горло, прижимая к стене, но тот лишь улыбается одним уголком губ, переводя взгляд с неба на глаза Арсения. С неба на небо, пошутил бы он тогда, лет семь назад, когда Антон называл его глаза небесными, но где семь лет назад и где они. Правильно, в такой выебанной жопе, что и шутки-то шутить не получается.       Пальцы Арсения озябшие, октябрь выебнулся неожиданно и невовремя: ещё три дня назад было 26+, а сегодня уже всего 3+.       Арсений все эти три дня провалялся в каких-то кустах: ему изредка приносили воды и грамм двадцать риса, ебать забота. А потом хуярили дубинками, палками, ногами. Как жив остался — хуй знает вообще, если этот хуй живой, Арсений не проверил даже. Поэтому из лета сразу в зиму. Дома даже одежду не поменял, так хотелось глаза и язык ебучие вырвать у пидораса, который его сдал.       Но не может, стоит только и сжимает его шею, смотря в наглую рожу. Любил же его когда-то, да может и сейчас любит, пока непонятно.       Лицо его, кстати, так опасно близко, и, опять же, непонятно: то ли засосать хочется, то ли плюнуть. Ебаная дилемма.       — Ты охуел? — Арсений никогда не представлял, как они встретятся, но даже если бы и подумал хоть раз, вряд ли это было бы первой фразой за семь лет молчания.       — А ты? — Справедливо. Арсений и правда охуел, кинув его семь лет назад без объяснений, ни словечка не сказал, просто уехал в один день, без визы, без вещей, сказал Позову, чтобы хоть что-то сказал Антону, но тот видимо не удосужился даже. Арсений надеется, что Антон его тогда по всем моргам не искал и в полицию не обращался: нахуй надо из-за такого дерьма, как Арсений, вообще переживать.       — Заебатый базар, — слышит смешок со стороны. Он и не заметил, что Антон не один: так сильно охуел и взглядом приковался к нему.       Арсений видел этого парня пару раз: вроде Артёмом зовут, кличка ещё такая ебанутая, будто кто-то чихает. Амчи, что ли, не суть.       У него самого такая ебала: Граф, блять. Какой он нахуй Граф.       — Ни разу не сомневался, что Граф — это ты, уебок, — хрипит Антон, даже не сопротивляясь пальцам Арсения. Вау, какие слова. Когда-то любимый стал уебком, красота. Апгрейд сотого уровня. Хотя Арсений и поспорить не может: он не просто уебок, хуже даже.       «Экзорцист», привезённый с Америки лет десять назад всего, популярным стал буквально за считанные дни: стоит нихуя, а эффекта куча. Только и побочек от него до ебени матери. Одна из побочек — смерть.       Арсений сразу же взялся за «Экзорциста», ещё в России было прибыльным делом, не то что герыч и лсд: что-то новое, неизведанное, совсем дешевое и легкодоступное.       Только вот убивало, сука, всех неосторожных. Одна лишняя таблеточка, один лишний грамм этой синтетики — не откачаешь. Так Арсений и попался: он был одним из немногих, кто эту дрянь толкал по клубам, и когда умерла дочь какого-то важного в городе человека, все стрелки указали на Арсения. А билет Арсения указал на Шеньян.       Впутывать в это Антона не хотелось, а сейчас… сейчас Антон сам его сдал полиции: в Китае летального исхода пока не было, но близко, очень близко, Арсений двигался по лезвию ножа.       Готов, чтобы это лезвие перерезало ему глотку, чем взгляд любимого человека буравил изгаженную душонку.       — Не буду говорить, что ждал этого момента семь лет. — Арсений усмехается: Антон в глаза ему не смотрит даже. — Пиздеть не люблю. — Хотя именно сейчас этим и занимается, видно же по его напряжённым плечам. — Но когда узнал, что ты этой хуйней занимаешься, сразу решил сдать.       А ведь Позов ему тогда говорил: береги пацана своего от наркоты и всей этой ебучки. Не уберёг и не пытался даже. Так тот сам в эту хуйню вмазался, и без его помощи.       Антону тогда было всего двадцать, вместе они были года два всего, когда домой к Арсению с оружием, все как надо, ввалился Позов и спросил, куда он хочет потеряться: в России оставаться нельзя было больше.       И вот был же звоночек, уже тогда, перестать заниматься этой хуйней с наркотиками, но нет, продолжил, уебок, в Китае.       — Почему этот город? — У Арсения вообще-то много вопросов: в основном «какого хуя» и «нахуя вообще», но сам знает: задай их ему он бы ответил что-то типа «да хуй знает». На оба.       — Потому что он был моей мечтой, а ты ее спиздил.       И правда, когда Арсению семь лет назад нужно было сбежать, первое, что пришло ему в голову, Шеньян. Не Европа там какая-то, не Парижи, Римы, пришёл в голову сраный Шеньян. Он даже не подумал, почему. А ведь Антон постоянно говорил о нем, и в момент страха — это было первым, что он выдал. Мда, пиздецовая ситуация.       Арсений только сейчас вспоминает и понимает, почему этот город манил Антона. Китай грязный, но Шеньян так сильно отличается: парки, элитное жильё, технический центр всего Китая. Антону, который всегда был увлечён техникой, этот город был бы раем. Вот и увлекался бы дальше своими схемами и микросхемами, хули в наркоту полез?       — Давно? — Арсений сам точно не знает, что именно он спрашивает: давно работаешь с наркотой, давно тут, давно забыл Арсения, давно простил, если простил вообще. Так много вопросов связано с этим злоебучим «давно».       — Не, — Антон пожимает плечами. Ответ достойный вопроса, все ещё остаётся нихуя непонятным.       — Ты не трогаешь меня, я не трогаю тебя, лады?       — Что если я хочу тебя трогать? — Антон переводит взгляд на Амчи и на секунду приподнимает брови. Парень, закатив глаза, уходит.       Арсений только сейчас замечает, что до сих пор стоит непозволительно близко. Потому что тянет. Сука, тянет так, что даже если это он сдал и стал причиной трёх дней мучений Арсения, ему сейчас так похер. Стоит и пялится, блять, в его глаза, оторваться не может. За семь ебучих лет забыл уже, а сейчас вот опять, падает, падает, падает. Вот вроде весь такой из себя крутой гангстер-наркоторговец, но сука.       — Перехочешь, — ох, блять, Арсений-то сам не хочет отпускать его, убирать руки с тёплой шеи. Под ладонью движется кадык, и Арсений уже давно не сжимает горло Антона, так, стоит с рукой на его шее чисто ради понтов. Дебил, блять.       — С хуя ли? — Антон закатывает глаза и закусывает нижнюю губу, взгляд опуская на губы Арсения. — За семь лет не перехотел, хоть ты и поступил как дерьмо последнее, а сейчас что?       Арсений сейчас и ведёт себя как дерьмо, да и выглядит так же примерно. Закрывает глаза и думает, что дальше: он-то наивно полагал, что за семь лет чувства исчезнут, испарятся, умрут, а по факту нет, ебашат с утроенной силой, прямо в сердце, ломают грудную клетку и обволакивают мозг.       Похуй, думает Арсений.       И касается губ Антона.       Сухие, обкусанные, горячие. Арсения будто бы отбрасывает на семь лет назад, в их небольшую квартиру, в тихие вечера и мягкие поцелуи. Ветер на щеках почти не ощущается, когда тёплые пальцы касаются кожи.       Арсений думает: вот же блять. Языком проводит по губам Антона и прижимается ближе. Это все, конечная.       — Живёшь где? — шепчет Антон, смотрит внимательно, руки опускает на шею, чуть сжимая.       — Ливан, — Арсений сглатывает и дышит глубоко. — Блок А, тридцатый этаж, квартира третья.       Антон кивает, отталкиваясь от стены и уходит в глубь двора. Арсений смотрит в его спину, теряющуюся в сумраке наступившей ночи, и проводит рукой по грязным волосам.       Охуенный плот-твист в жизни — не то, что ему нужно было в тридцать лет, ой не то.       Он успевает наконец-то помыться, стоя под кипятком и думая, в какой момент его жизнь начала над ним так дико смеяться; поесть что-то, кроме риса, и даже начать читать книгу, когда в дверь стучат.       Антон заходит в квартиру, оставляя мокрые следы на белом полу: Арсений даже не заметил, как на улице пошёл ливень. Ему бы в своей голове разобраться, чем с этой ебучей погодой, которая меняется по щелчку чьих-то пальцев.       — Заебатая хата, — хрипит он и отдаёт в руки Арсению небольшой пакет. Небольшой пакет со смазкой и презервативами. На глупое «ээээ» от Арсения Антон закатывает глаза. — А ты хули думал? Я после семи лет к тебе чай попить приду и за жизнь попиздеть?       Арсений об этом вообще не думал. Было бы очень наивно полагать, что за семь лет у Антона никого не было, потому что сам Арсений не то чтобы ебал всех подряд, но в отеле рядом с его домом у него уже даже не спрашивают паспорт для регистрации, просто протягивают QR-код для списывания денег, и дают ключ-карту в один и тот же номер. Кровать этого номера повидала много разных людей под Арсением.       Кровать его дома под Арсением ещё никого не видела. И, видимо, не увидит.       Антон уже совсем не мальчик и явно привык вести: за воротник растянутой футболки прижимает ближе к себе, хватает под бёдра, Арсений только и успевает ухватиться за его шею и скрестить ноги за его спиной.       Антон слепо идёт по комнате, чуть скользит по кафельному полу и прикусывает губы Арсения.       Все, что стучит в голове у Арсения: пиздец, пиздец, пиздец.       Антон знает, что Арсений чувствительный: выгибается от прикосновения губ к своей шее, от сухих тёплых рук, касающихся его бёдер, от тихого успокаивающего шепота в самое ухо:       — Попробуем «Экзорциста»?       Арсений даже не успевает сказать хоть что-то, когда языком Антон кладёт таблетку на его язык.       Она растворяется медленно, чуть пощипывает язык, пока Арсений закатывает глаза и растворяется в моменте. Комната резко погружается в темноту, Арсений слышит своё учащённое дыхание, чувствует тяжесть горячего тела на груди, чувствует мягкий ворс пледа пальцами, чувствует холодную цепочку Антона на своей шее, чувствует мягкий язык на щеке, чувствует влажные пальцы на ягодице.       Антон растягивает медленно и мучительно: Арсений стонет, выгибается и шепчет то ли признания в любви, то ли проклятия, он сам не понимает. В голове словно вспышки, в уголках глаз слезы и ощущений так непривычно много, что Арсений не выдерживает и кричит, когда Антон, наконец-то, входит в него.       Антон закидывает ноги Арсения себе на плечи и двигается медленно, но грубо: толкается, кусает шею, проводит языком по ключице и стонет что-то неразборчивое.       Арсений пальцами сжимает мягкий ворс, жмурится до цветных кругов и отдаётся ощущениям: «Экзорцист» заставляет чувствовать все в миллионы раз острее, и Арсений чувствует каждой клеточкой тела.       Он, блять, любил Антона все эти семь лет, только думать себе об этом запрещал.       Сейчас же хочется ближе, быстрее, сильнее, чтобы синяки остались на теле, завтра напоминая о том, что Антон ему, сука, нужен. Всегда нужен был и всегда нужен будет.       Антон опускает его ноги, и Арсений толкает его в грудь, садясь сверху. Насаживается на член, откидывает голову и упирается ладонями в грудь.       — Сука, — шепчет Антон, сжимает его ягодицы и заставляет двигаться.       И Арсений двигается. Быстро двигает бёдрами, втрахивает Антона в кровать, слышит стоны и чувствует, как остаются синяки на бледной коже.       Антон сжимает его талию особенно сильно, когда кончает, и Арсений знает, что это будет напоминанием ему завтра.       Это и приятная боль в мышцах спины. Это и приятная боль в бёдрах. Это и дикие засосы на его шее.       Арсений падает рядом, пытается отдышаться, но действие наркотика не пройдёт ещё часа три. Он кладёт голову на тяжело вздымающуюся грудь Антона, позволяет его пальцам зарыться в мокрые пряди и ногтям царапать кожу.       Антон накрывает их одеялом, и Арсений засыпает, слыша гулкое сердцебиение Антона.       Сейчас, впервые за семь лет, он наконец-то чувствует себя дома.

***

      Первые лучи солнца будят Арсения через незашторенные окна.       — Блять, — морщится он и поворачивается на другую сторону, открывая один глаз. Рядом, конечно, никого нет.       Только записка с корявым почерком:       До следующего раза, Граф.       Руки свои береги, а то можешь без них остаться.       Антон знает, что Арсений не бросит это все.       Арсений усмехается.       — До следующего раза, Антон Шастун, — шепчет он сам себе, сжимая записку в ладони и прикрывая глаза. — До следующего раза.