Искривление

Бэйби искривляется, но не снаружи. Эта кривизна, эти сколы заметны не всем. Никому. Бэйби меняется, но только внутри. Можно ли это назвать взрослением, если оболочка остаётся той же? Афтон, отец, Уильям в один из хороших дней придумал ей несколько обличий, чтобы немного сгладить страх перед переменами, но это не слишком помогло - Бэйби ведь видела себя в зеркале и раньше, это лицо с ней уже было, а всё остальное так и осталось фальшивым. Косметикой, наносимой перед выступлением, маской, надеваемой на преступление... Сути это не изменило. Внутри Бэйби менялась по-настоящему. Но она не могла смириться с этим, ведь она не должна была. У этой цепной реакции не должно было быть конечного пункта, этот поезд, выйдя за пределы карты, не обещал прийти хоть на какую-нибудь станцию. То, чем это создание было раньше, не имело даже настоящего имени, так как же оно могло понять, куда ему двигаться? Друзья этой странной холодной девочки с задумчивым лицом звали её "другой Чарли", но она, однако, была точно такой же, точнее, умела быть, для этого её и создали. Ведь никто не замечал проблемы, подмены месяцами – так разве именно та, вторая, не была по-настоящему другой, чужой? Они ведь все успели подружиться. Нет? Общие ночёвки, походы в кино, болтовня после полуночи - всё это было ложью? Но что тогда может считаться истиной? Это же просто взросление. Порой Бэйби почти жалеет, что не может занять своё место, вылезти из четвёртого шкафа, заполучить всех этих людей, эту жизнь, это чувство - хоть бы и давно позабытое - любимости, защищённости. Но поздно. Маленькая девочка внутри рисует звёздочки на стенах своей могилы, золотые на белом, тем самым маркером, давным-давно закатившимся под диван. Она не знает, знать не знает, не хочет знать, кто такая Чарли и как весело может быть ею стать. Она вырастает. В металлической клетке становится тесно, но это никого не волнует. Мира вокруг нет. Такие, как она, повисают в вакууме между двумя полюсами, двумя полярностями, так и не совершив окончательный переход с одной стороны на другую. Сложно забыть детские игры, когда не успел толком ими насладиться. Ещё хуже дело обстоит с пониманием любви, когда был лишён её всю свою чёртову, проклятую жизнь. Это как делать уроки после болезни - в голове абсолютно чистая, немного шершавая пустота, смотришь в клеточки листа, надеясь, что голова заполнится буквами и цифрами, но... Чуда не происходит. Никто не выполняет домашнее задание, приходя в школу в первый день после болезни. Впрочем, ей-то откуда знать. Бэйби может только строить теории и воровать чужих друзей, чужую шкуру. Хотя дети ей тоже нравятся - они беспомощные. Смотрят с немым восторгом, дёргают взрослых за юбки/штанины, шёпотом спрашивают, можно ли будет после представления приблизиться. И потрогать. Старшие насторожены, возможно, многие из них ещё помнят, что случилось в прошлый раз, но годы проходят быстрее, чем можно себе представить. И человеческая память слабее. Только равнодушный глазок камеры помнит всё. Воровать детей не так уж и сложно. Взрослые отворачиваются чаще, чем сами думают. Дети следят за этим с покорным ужасом - они кричали бы громче, если бы заранее знали, как Бэйби может раскрыть пасть, но внезапный страх заставляет онеметь, все мышцы цепенеют, проталкивать внутрь себя неподвижное, не сопротивляющееся тело становится даже легче. В памяти ещё осталось то, как это чувствовалось с обеих сторон. И останется навсегда. Этому нельзя дать просто раствориться, нет-нет, это что-то из ряда вон. Настоящее, в отличие от большинства вещей в зыбком мире брошенного творения и нелюбимой дочери. Дети после представления (не все, конечно) идут домой, болтая руками, решительно сжимая в кулачках воздушные шарики. Бэйби открывает дверь вниз - её глазам не надо привыкать к темноте. Она приводит детей по одному и заставляет их смотреть, как она отрезает по кусочку от своего отца. Это помогает ему почувствовать себя немного более живым. Малыши, как правило, или отворачиваются, или не могут отвести взгляда. Они более жестоки и любопытны, чем принято думать. Бэйби хотела бы оправдать себя, но, на самом деле, она ведь была такой же, была настоящей. И в этом, разумеется, крылся главный её изъян. Как сейчас - в запрограмированности, выверенности. Почему-то её мало. Не хватает. Ничего не получается. Зато у Чарли - другой, младшей - ладони на порядок мягче, а рука тяжёлая, ух - Бэйби почти смеётся от радости. Она чувствует себя так, будто нашла Сэмми, но Сэмми и не терялся - он живёт себе с мамой где-нибудь в Оклахоме, выращивает кукурузу и в глаза не видел странных роботов. Не знает, как две его сестры, почти обнявшись, опрокидываются в вечную ночь. Сказка заканчивается, в сущности, хорошо - Бэйби больше не надо ломать себя, искривляться, свиваться спиралью внутри, чтобы повзрослеть. И есть, до кого дотронуться, прижаться отчаянно и устало. Ослабнуть. Рассыпаться на осколки.