Гендерные особенности

— Это уже слишком, — недовольно бурчит Шнайдер, насупившись, быстро осматривается, прожигая взглядом пространство, и Пауль слабо усмехается себе под нос, споро перебирая пальцами вешалки с развешанной на них одеждой. Он уверен, что еще несколько таких взглядов — и половина магазина вспыхнет, как рождественская елка, перегруженная гирляндами, а посетители разбегутся, вереща от ужаса. За недовольством и угрозой скрывается смущение, и Пауль почти ощущает под щекой и кончиками пальцев нервную дрожь мышц — так всегда, когда Шнайдер волнуется. Он играет, он скрывает свою нервозность за напускной бравадой, не желая признаваться самому себе в столь «постыдной» слабости, и из-под нахмуренных бровей сверкают голубые глаза, наполненные предупреждением. Взгляды этих самых глаз оставляют на коже щекотное ощущение, ввинчивающееся глубже, к самым мышцам и органам, и нужно постараться, чтобы недовольство сменилось расслабленностью. Это будет — Пауль любит стараться. Но позже. Уже после того, как Шнайдер почувствует руки на своих плечах или талии, после того, как вздрогнет, ощущая тепло чужого тела. — Мы просто выбираем одежду, — Пауль старается говорить размеренно и достаточно тихо, по максимуму избавившись от вечной чеширской улыбки в голосе. Он чувствует, как Шнайдер придвигается ближе, размазывая его теплом своего тела по длинным рядам юбок всех цветов и оттенков, вывешенных на хромированном позвоночнике каркаса, и все волоски на теле приподнимаются в нетерпении. Пальцы соскальзывают с очередного достижения текстильной промышленности, теряя нужный счет. Нужно начинать заново. Пауль понимает, что не может. Не сейчас. Не тогда, когда уху щекотно от настороженного дыхания, а носу — от терпковато-сладкого запаха парфюма Шнайдера. Не тогда, когда в мыслях ничего, кроме предвкушения. Интересно, получится ли Шнайдера заставить побрить ноги? Пауль чувствует прилив жара к лицу от этой мысли, переводит осторожно дыхание и передергивает плечами, будто стараясь сбросить с них ощущение чужого присутствия. — Не нависай так. Шнайдер — Пауль почти видит это, хоть и повернут к другу спиной — непонимающе хмурится, но послушно отходит, бросив попытки рассмотреть, что же там перебирают ловкие пальцы. Пауль благодарен, хоть в голове и расползается очередная вспышка жара — послушный. Будет ли таким же послушным позже, когда?.. — Тебе напомнить, какую и для чего одежду мы выбираем? — вкрадчивый голос Шнайдера царапается о барабанные перепонки жестковатым бархатом, и Пауль окончательно склоняется к мысли, что тоже слаб. Иначе чем еще объяснить тот факт, что он позорно, как мальчишка, трепещет в предвкушении реализации очередной из ряда вон идеи, пришедшей ему в голову? Не может успокоить бешеное биение сердца, ощущает зуд в кончиках пальцев и то, как сохнут губы, пока в голове один за одним взрываются всевозможные образы. Он снова переводит дыхание, возвращаясь к вешалкам и надеясь, что Шнайдер ничего не заметит. — Спасибо, не надо, — отвечает Пауль, примерившись взглядом к «солнышку» глубокого шоколадного оттенка. Прикидывает в голове так и эдак: удобство, качество, цвет и пропорции фигуры, попутно брякая то, отчего моментально становится досадно на самого себя: — И так весь день свербит в паху. Шнайдер насмешливо выгибает брови — подвижные, выразительные, и кожу Пауля снова царапает чужой взгляд, от которого кровь по телу начинает бежать быстрее. — Вот значит как… И как еще только не затащил меня в примерочную? Шнайдер отвлекается немного, перестав… Нет, не стрессовать, но хотя бы фокус внимания сменился. Правда это означает, что сам Пауль теперь под большим давлением, чем был до этого, а вот это уже не так хорошо. Он не хочет выглядеть вчерашним девственником, которому вот-вот обломится второй или третий раз в жизни с девчонкой из параллельного класса, но он чувствует себя таковым, когда слово «Шнайдер» и слово «юбка» в мозгу становятся в одну линию и начинает работать фантазия. Он мог бы сделать с любовником столько всего, что разбегаются глаза и гудят руки, но нельзя вот так сходу. А то еще спугнешь. — Это предложение? Очень заманчивое, знаешь ли, — ухмыляется Пауль, и решает, что шоколад и «солнце» им пока еще рано. — Жаль, неосуществимое, так что не дразнись. Шнайдер тихо фыркает, но теперь ему чуть спокойнее, чем еще минуту назад. Напряжение, витающее в воздухе, слегка рассеялось, дышится куда легче — им обоим, и Шнайдер смелеет. Отходит от Пауля, все равно озираясь периодически — как волчонок, впервые решившийся вылезти из норы. Интересно, но страшно, и лучше бы проверять периодически, где там мама, и успеет ли она в случае чего прийти на помощь. Трогает вешалки, вертит, рассматривая юбки на них, шумно выдыхает периодически себе под нос и снова смотрит, будто бы спрашивая: «Вот и зачем это нам все?». — Почему ты не хочешь эту? — спустя минуту доносится сбоку, и перед глазами у Пауля появляется уродливое джинсовое нечто. При этом нечто выглядит так, будто лет десять висело в этом магазине, пока мода шла вперед гигантскими шагами. Пауль устало закатывает глаза. — Шнай, детка, просто стой и выгляди красиво. Не надо мне лишний раз напоминать о том, что у тебя начисто отсутствует чувство стиля. Я только-только забыл об этом. Пауль выгибает бровь, рассматривая вполне приличные брюки и темную футболку под кожаной курткой — результат долгого, длиной в десятилетие, и подчас бесполезного препирательства со Шнайдером по поводу его внешнего вида. Тот только обиженно поджимает губы и идет возвращать джинсовое и вульгарно короткое нечто на место. Хотя, может, в следующий раз… Пауль трясет головой, чтобы отогнать от себя видение Шнайдера, разодетого и разукрашенного, как последняя, максимально клишированная блядь, будто бы пришедшая из дешевых фильмов девяностых. Получается с трудом, и он не знает, то ли рассмеяться этой фантазии, то ли всерьез задуматься подборкой образа. — Думаю, вот это будет в самый раз, — наконец находит он то, что нужно, и жар снова расползается по телу, гонит кровь быстрее, а Шнайдер любопытно вскидывает голову от полочки с обувью. Юбка-карандаш нежного серо-бежевого* оттенка не может похвастаться ни бутафорскими замочками, ни ремешками, ни чем-либо еще. Классическая форма, легко тянущаяся ткань и довольно большой разрез сзади, прямо посередине. К такой — лаковые туфли на шпильке и нежная, тонкая блузка, но Шнайдер убьет его, заикнись Пауль о чем-то подобном. Он едва слышно щелкает языком, заставив друга, уже направляющегося в его сторону, замереть на месте, щурит один глаз и совмещает юбку и фигуру Шнайдера таким образом, чтобы получился целостный силуэт. Награда за это — нежные красноватые пятна румянца на загорелой коже и очередной убийственный взгляд. Друг кривит губы, и Пауль поспешно прекращает ребячество. Он и так знает, что Шнайдеру пойдет именно эта юбка, именно этого оттенка. — Здравствуйте, я могу вам чем-нибудь помочь? — очень кстати подходит к ним молоденькая, слегка запыхавшаяся консультантка — сезонные скидки и все такое. Бедняжка носится между требовательными клиентками, как заяц между холмов, и, наверно, двое мужчин уже не должны удивлять ее — уставшую и слегка потерявшуюся. — Можете, — обаятельно улыбается Пауль, и девушка принимается улыбаться искреннее, рассматривая его во все глаза. Ага. Значит, Шнайдер уже умудрился свалить и раствориться среди стеллажей. Пауль мысленно вздыхает — его любовник тот еще чертов перестраховщик. Спустя десять минут он выходит из магазина, а Шнайдер уже нетерпеливо топчется у стеклянной витрины. — Столько сложностей и ради чего — какого-то траха, — качает он головой, заставляя Пауля ухмыльнуться. — «Какого-то?» Я обиделся. Кто ж виноват, что не получилось забрать концертный костюм? — Уж точно не я, — внушительно складывает Шнайдер руки на груди, пока они идут к эскалатору, чтобы спуститься на уровень ниже и свалить из этого кошмарного царства модных бутиков и ювелирных магазинов, в которое добровольно не сунется ни один уважающий себя мужчина. Шнайдер одним своим видом дает понять, что не потерпит обвинений, хотя Пауль и не собирается. — Может, оно и к лучшему. Он наверняка воняет, — морщит он нос, вспоминая белый дым, заволакивающий сцену каждый раз, как срабатывают спецэффекты, и жар от огненных вспышек, от которого с кожи испаряется пот, а затем немедленно набегает свежий. — Это мой запах, — обиженно надувает губы Шнайдер, и Паулю хочется впиться в них поцелуем. Брендовый пакетик жжет пальцы, как и мысль, что лежит внутри этого самого пакетика, а дрожь предвкушения становится совсем уж невыносимой — особенно, когда друг вырывается вперед, обходя стайку подростков, и взгляд Пауля скатывается на его крепкую задницу. — Хорошо, он воняет твоим запахом, — легко соглашается он и, приняв решение, мягко сжимает Шнайдеру плечо, ускоряя шаг. — Идем быстрее. — Спешишь куда-то? — сладким голосом интересуется друг, поняв, что за нетерпение овладело Паулем, и хочется то ли хорошенько прописать Шнайдеру в солнечное сплетение, то ли прижаться к нему всем телом, вдавливая вставший член в крепкое бедро. — Типа того. Выбирай: ты хочешь минет в туалете или минет в машине на парковке? — Даже не знаю. Все звучит так вкусно, — улыбается Шнайдер в поцелуй, когда за ними захлопываются дверцы машины, и Пауль чуть ли не влезает на удобные колени, проворной рукой скользя по горячему животу к не менее горячему паху. — Вел когда-нибудь машину, пока тебе отсасывали? — осклабившись, интересуется он, а пальцы уже обхватывают привставший член Шнайдера, давят и поглаживают сквозь ткань трусов. В голове ничего: только разлившийся жар и понимание, что нужно больше прикосновений и тепла чужого тела, что хочется ощутить на себе требовательно сжимающиеся ладони и хриплые, довольные выдохи на ухо. Пауль даже готов поработать наездником — прямо здесь, но плотные ряды машин спереди, сзади и по бокам, в которые в каждый момент может кто-то сесть, не дают этого сделать. Получить административный штраф вовсе не улыбается, и мелькнувшая и почти тут же пропавшая мысль гласит — он стал слишком стар для столь безумных и необдуманных поступков. — Давно и неправда, — довольно стонет Шнайдер, когда Пауль, все же не удержавшись, наклоняется к его паху и сжимает теплый ствол губами. — Посчитал фонарные столбы? — интересуется он, вытаскивая член Шнайдера из белья и наконец приникая ртом к гладкой коже, обнимая повлажневшую головку языком и довольно ежась под сильными пальцами, скользнувшими по затылку. — Нет, только на кочку наехал и башкой о крышу ударился. Пауль давится смехом с членом во рту и после долго не может успокоиться, а Шнайдер обиженно вздыхает и застегивает ширинку, потому что друг хрюкает ему в бедро и совершенно не спешит оказывать знаки внимания, очевидно, представляя то, что услышал. — Ты еще поплатишься за профессиональную халатность, — веско роняет Шнайдер, наконец-то заводя машину и выруливая с места, пока Пауль хитро лыбится на соседнем сидении. — Даже несколько раз, как тебе такое предложение? Шнайдер улыбается. Они на несколько дней забывают о приобретении, позволяя предвкушению и желанию заполнить каждую клеточку тела, взрываться мини-зарядами томления и жадности в кончиках пальцев. Пауль ласкает длинные ноги Шнайдера взглядом, ладонью скользит между лопаток, а в ответ получает кислотную голубизну чужих глаз, проедающую грудь до костей, добирающуюся до нервно трепещущего сердца. Пауль почти слышит, как трещит воздух вокруг них, видит, как Шнайдер все чаще всматривается в его лицо, ищет что-то в глазах, а затем, удовлетворенный находкой, успокаивается еще на какое-то время. Шнайдер хочет быть уверен, что Пауль готов на все. Паулю хочется опуститься перед Шнайдером на пол, как рабу, и целовать острые колени, стянув красную ткань гетр вниз и поглаживая мягкую, влажную кожу впадинок. Сегодня на нем нет гетр, а силуэт выглядит куда изящнее за счет туго упакованных в юбку бедер. Пауль оторопело рассматривает Шнайдера: всего, с головы до ног, уделяя этим самым ногам самое пристальное внимание. Ему до боли хочется завершить образ — рубашка, пиджак или куртка, украшения, обувь, но Шнайдер нерешительно прижимается лопатками к двери, выскользнув из ванной комнаты, смотрит настороженно из-под челки и нервно поджимает пальцы на ногах. На нем чулки или колготы — тонкие, телесного цвета, скрывшие собой гладкую кожу, и Паулю немедленно хочется пустить по ним несколько игривых и наглых стрелок, ныряющих под ткань юбки. Ладони уютно ложатся Шнайдеру на бедра — будто именно так все мирозданием и задумывалось, будто природа специально вытачивала наметки мышц под кожей специально под паулевы пальцы. Задыхаясь, он скользит к ягодицам, сжимая их с силой и сминая мягкую ткань юбки, пока нерешительно тыкается Шнайдеру в губы своими, не спеша припасть к ним иссушающим, до краев наполненным восхищением поцелуем. — Ты что, прямо здесь хочешь?.. — задыхаясь, интересуется Шнайдер, но пощупать его пах, привычно проверяя степень готовности, кажется Паулю слишком пошлым. Недостойным. Вместо этого он пытается пробраться пальцами под плотно обхватывающую пояс ткань юбки, чтобы погладить раскаленную кожу. — Да, — только и выдыхает Пауль, а затем наконец целует Шнайдера, пробираясь языком ему в рот и сантиметр за сантиметром подтягивая ткань юбки выше. В ответ — только неясный звук в губы, Шнайдер пытается шире расставить ноги, но неловко покачивается и хватается за плечи Пауля ладонями, чтобы ответить со всей доступной страстью и выгнуться в спине, заставляя их бедра соприкоснуться теснее. В голове Пауля солнечными вспышками рисуются картины: Шнайдер, прижимающийся грудью к стене, Шнайдер, широко расставивший ноги, Шнайдер, держащий подол юбки ладонями и благосклонно посматривающий на Пауля у своих ног… Он решает начать с последнего. Скользит торопливо с губ на подбородок и шею, слизывает немного соли из впадинки между ключицами, прикусывает кусочек живота, задрав футболку, и Шнайдер давится смешком от щекотки, а затем задыхается и замирает, когда видит макушку у самого своего паха. В комнате сейчас нет ничего, кроме пары солнечных лучиков, прорвавшихся сквозь плотно задернутые шторы. Они пятнами ползут по стене совсем рядом со Шнайдером, а один даже нагло тычется в золотистую от загара кожу у того на шее. Пауль мягко собирает юбку складками, подтягивая ее выше. До крутости и мягкости женских бедер Шнайдеру определенно далеко, да и ткань тянется, но получается все равно медленно и с трудом. Наверно, так даже лучше. Взгляду постепенно открывается больше загорелой кожи, укрытой тонким капроном, выше и выше, пока Пауль не видит кружевные резинки и гладкость открытого, дышащего тела, избавленного от волос. Не выдержав, он тычется носом куда-то Шнайдеру во внутреннюю сторону бедра, над коленом, втягивает шумно воздух носом, а затем коротко касается губами, трепеща от волнения. Он не решается лапать нагло и уверенно, не решается вообще прикасаться к Шнайдеру, и тот нетерпеливо ведет бедрами, требуя к себе внимания. Подняв взгляд, Пауль может угадывать обрисованный тканью напряженный, вставший член любовника. Любовницы… Голова кружится от этих мыслей, он пораженно выдыхает Шнайдеру под колено, а затем длинно и мокро лижет — прямо по ткани, ощущая цепляющиеся за язык едва ощутимый химический вкус и гладкость. Он мягко вдавливает пальцы в подколенную впадину, обнимая, вынуждая Шнайдера шире расставить ноги, другой рукой скользит по мягкому подъему стопы и выпирающим косточкам лодыжки, а затем выше, к икроножной мышце, подрагивающей и напряженной, рисующей крутую дугу. Пауль чувствует легкий запах пота и нестерпимый — секса. Паулю хочется провести носом выше, к самому паху, пряча голову Шнайдеру под юбкой, выцеловывая признания в восхищении на каждом участке влажной кожи, и он делает это, пробираясь губами по мускулистым бедрам, стягивая пальцами резинку чулков на одной ноге и задыхаясь от желания взять Шнайдера так, чтобы не получалось даже стонать от потока разрывающих тело ощущений. — Скажи мне, чего ты хочешь, — шепчет Пауль, с улыбкой беря ладони Шнайдера в свои и перемещая их к животу, чтобы дрожащие, крепкие пальцы ухватились за юбку, удерживая ее и не давая сползать вниз. — Хочу, чтобы ты делал уже что-то, — выдыхает Шнайдер и захлебывается очередным глотком воздуха, потому что губы Пауля находят его член, не обремененный лишними тряпками в виде нижнего белья. — И этого тоже хочу… Пауль только согласно мычит вокруг чужого члена, не выпуская его изо рта, чувствуя пальцы в своих волосах. Он упирается ладонями в бедра Шнайдера, давит с силой и в голове все залило до краев и вот-вот выплеснется от осознания, что Шнайдер выдержит любую силу, примененную к нему. При этом на нем юбка и чулки, и он все пытается забросить ногу Паулю на плечо. Он не может удержаться. Выпускает член изо рта, слыша разочарованный стон, возвращается мокрым ртом к облюбованной им коленке, впечатываясь губами во впадинку под ней, снова обращает внимание на член, коротко лизнув горячую, яркую головку, снова целует колено, все ниже и ниже стягивая ткань чулка… Шнайдер требовательно хватает его за волосы на макушке и возвращает к своему паху, давит, вынуждая глотать по самое основание, и Пауль покорно расслабляет горло, впуская член дальше. Он не может посмотреть на Шнайдера — обзор закрывает собравшаяся гармошкой ткань юбки, но если бы мог — то улыбнулся бы довольно и ощутил мягкий всплеск спермы, потому что Шнайдер всегда любил даже не движение вокруг чувствительной плоти, а ощущение влажного тепла, обволакивающего всю длину, и слишком легко кончал от этого. Или же все дело в том, что Пауль всегда прежде вытрахивал из любовника любой намек на осознание себя как человека, а не утонувшего в похоти животного, и Шнайдеру нужна была лишь малость… Он не знает. Это не важно. Не важно, потому что он встает с колен, давит Шнайдеру между ног, проталкивая свое бедро и вновь целуя, а затем тянет за талию, вынуждая выгнуться, оторваться от стены, и наконец повернуться спиной. У Шнайдера забавно покраснели уши, и Пауль не может удержаться и тянется к одному, чтобы прихватить несильно зубами мягкую, девственную мочку, лишенную любых проколов. Движения Шнайдера — густая осенняя вода, и у Пауля мелькает мысль, что в следующий раз на нем определенно, без вариантов, будут туфли, чтобы подарить этой тягучести очаровывающую неловкость. Чем выше Пауль задирает Шнайдеру юбку, тем больше ему открывается белой кожи ягодиц, и, скомкав в кулаке легкую ткань, он мягко давит пальцами в ложбинку, тут же срываясь в нежное, раскрытое и влажное нутро. — Хорошая девочка, — только и может выдавить он Шнайдеру в шею, в мокрый, остро пахнущий затылок, в который хочется вцепиться зубами, и ловит на себе отголосок гневного взгляда. Все свои претензии Шнайдер может высказать позже. Уже после того, как пропадет тяжесть внизу живота и зудящая дрожь во всех мышцах тела. А сейчас он, разгоряченный и уже смазанный, сильнее отставляет задницу, толкается несколько раз в пах Пауля и довольно задыхается, когда ловкие тонкие пальцы с силой раздвигают плотное кольцо нежных стенок. — Хватит. Хватит… — требует он хриплым голосом, ведет бедрами, и Пауль до боли тянет одну из ягодиц Шнайдера в сторону, а затем слушается и, торопливо оттянув резинку мягких спортивных штанов, толкается внутрь горячего тела, тут же ощущая, как сильные мышцы сжимают его и обхватывают плотным коконом. Нужно переждать эту первую, самую сладкую и тянущую вспышку, когда миллиметр за миллиметром сознание будто попадает во что-то паркое и раскаленное, где нечем дышать, но Шнайдер нетерпеливо елозит ладонями по стене, двигается сам, резко впуская в себя член Пауля до конца, и нельзя не послушаться. Пауль двигается, двигается почти против своего желания, сразу же срываясь в рваный и торопливый темп. Шнайдер раскрытый, податливый, но отнюдь не мягкий, и собранная складками юбка над его ягодицами рисует странный контраст с тем, как член Пауля погружается в темное кольцо. Шнайдер старается дышать менее шумно, контролировать предательское горло тщательнее, но стоны все равно слетают с его губ с завидной регулярностью, и Пауль довольно скалится, двигаясь рывками, вслушиваясь в шлепки кожи о кожу и сжимая ткань юбки в кулаке так, что белеют пальцы. Он бы и на затылке у Шнайдера пальцы сжал, но тот не дается, дергает головой и сильнее гнет спину, довольно хрипя. Мало. Мало времени. У них. Пауль чувствует, что не выдержит долго этой гонки, наваливается Шнайдеру грудью на спину и выталкивает вместе с судорожными выдохами слова куда-то в мокрую шею: — Кончай… Давай, кончай… Он лезет рукой к паху Шнайдера, сжимая истекающий смазкой член, трется почти ласково носом о плечо, одновременно двигая сомкнутыми пальцами по раскаленной коже, и этого хватает, чтобы сильные мышцы сжали его почти до боли, до невозможности толкнуться дальше, а Шнайдер наполнил стены своим тонким, коротким стоном. Еще одним. В голове — ничего, кроме пульсации возбуждения, грохота крови и желания столкнуть самого себя в темный провал без дна. Пауль выскальзывает из раскрытого, мягкого тела, ловит на себе недоуменный взгляд, но насладиться им не успевает, надавливая ладонью Шнайдеру на плечо, вынуждая нагнуться ниже. Шнайдер там — едва заметно припухший от трения, поблескивающий смазкой и девственно гладкий. Паулю хватает этой картины и пары движений рукой, чтобы перед глазами взорвалась сверхновая, заполняя пространство белым, а сперма потекла прямо на мягко сжавшиеся мышцы, пачкая кожу рядом и стекая по шву ниже. Он задыхается, давит пальцами, проталкивая вязкие капельки в растраханное нутро, а затем отпускает юбку, позволяя ей немного соскользнуть вниз, и устало утыкается лицом в спину распрямившегося Шнайдера. — Зараза ты, — только и выдыхает тот, утомленно прижавшись лбом к стене. Сил сейчас нет не то, что на ругань — стоять с трудом получается. — Я исправлюсь сразу же, как мы доползем до душа, — обещает Пауль, мягко целуя Шнайдера куда-то под лопатку, и тот тихо хмыкает, удовлетворенный ответом.