Голубые, как васильки.

Эта девочка не прячется за спинами. Сидит за ближайшим к бару столиком и смотрит нагло, оценивающе. Цепляется взглядом за край невозможно короткого топика и, закусив нижнюю губу, улыбается. Потом смотрит в глаза и, наклонившись к сидящему рядом парню, что-то шепчет. Диана умеет читать по губам. — Хочу эту. После танца директор ожидаемо просит (требует) остаться. Берёт за руку — крепко, останутся синяки — и ведёт за собой. Толкает в кабинет, и Чрагян буквально кожей чувствует как проворачивается в замке маленький, с дурацким брелоком, ключ. — Привет. Девочка сидит в директорском кресле и улыбается. Не нагло, скорее дружелюбно. Глаза в глаза. У неё они красивые. Голубые, как небо. Слишком банально. Голубые, как васильки… Да, как те самые васильки, которые их соседка — тётя Галя — высаживала на подоконнике ещё тогда, когда Диана была маленькой. Они были такими яркими, будто бы кто-то специально выкрасил их лепестки самой синей краской. — Ты охуеть какая красивая. Чрагян, слыша это, сжимается. Слишком непривычно. Слишком контрастно с уже привычными грубыми прикосновениями, с хлёсткими, как удары плети, словами, с жадными, доводящими до ужаса, руками, которые дерзко, не спрашивая, исследовали тело. — Я — Юанна. А ты? Она отвечает дрожащим, как расстроенная струна, голосом. Трясётся, мнётся на пороге, а девочка встаёт и мягко, даже со странной, дикой для них обеих нежностью прикасается к её лицу, водит костяшками по щекам, обводит большим пальцем губы. Приятно. Обеим. — Как насчёт девушек? Она едва кивает, и Юанна улыбается, подходя близко настолько, что внутри всё начинает сжиматься. Внизу живота появляется давно забытое чувство — предвосхищение, ожидание. Ох, чёрт возьми, как же приятно! Диана выглядит как чёртово искусство, и Клочкова не может этого не признать. Точёные, идеально-острые скулы, глаза, скрытые за линзами, ярко-оранжевые дреды (Юанна бы отдала всё деньги мира, чтобы их снять). Её тело идеально по всем параметрам, всем законам. Блядский идеал, богиня красоты, отданная на растерзание грязным, порочным, прогнившим насквозь людям, к которым — она была вынуждена это признать — Клочкова и сама относилась. Она, как и все, дико, до боли в рёбрах, желала её, хотела хоть пальцем прикоснуться к идеалу, но что-то в душе, пробитой десятком пуль, не позволяло. Осознание острым ножом ударило прямо в сердце. Ранее забытое, глубоко запрятанное желание заботиться о ком-то сейчас вернулось и с новой силой билось о стены своей камеры, желая разбить и выбраться. Оно тянулось к этой девушке и сопротивляться больше не было сил. Юанна сдалась. Рванулась вперёд, обхватила руками лицо, прижалась к губам, целуя на пределе нежности. Диана опешила, но спустя секунду положила ладони на её плечи, притягивая ближе. От Дианы пахло алкоголем, потом и сигаретами. Странно, конечно, но этот аромат идеально сочетался с запахом самой Клочковой. Фигура к фигуре, точно и близко, как детали гребаного паззла. Совершенство, пусть и немного не схожее с картинкой на коробке. Впрочем, кого это волнует? — Хочешь прогуляться? — Не могу. Директор… — Нахуй его! — Зарывается носом в дреды и вдыхает полной грудью. Диана утыкается в шею и улыбается, чувствуя как тонкие, длинные пальцы осторожно поглаживают чувствительную кожу. — Так что, идёшь со мной? — Да!