Коровьи кишки - страшный сон

      Длинные белые пальцы трясутся от мороза, сигарета давно потухла. Зима слишком холодная для Нью-Йорка. Джерарду чертовски надоело забегать в каждый магазин по пути на работу в надежде хоть немного прогреть свои кости. Он действительно хотел бросить курить, хотя бы до марта, лишь бы не выходить ежечасно в ветер и снег. Когда Фрэнк узнал об этом, он рассмеялся. Ему определенно нравилась эта идея.       Джерард работает вторые сутки в душном офисе, буквально одна комната. Запахи дешевого ароматизированного кофе, пота, гниющих гортензий и чесночного хлеба невыносимо давят на нервы. Особенно, когда мозг упорно пытается заставить грёбаную руку не трястись. Не трясись! У него не было выбора. Уэй поднялся на крышу по пожарной лестнице, перешагнув через умерших от холода котят в коробке. Он все еще помнит их жалобный скулёж. Почему никто не выбросит? Не похоронит? На самом деле он не думает об этом. Он думает о том, как двигаться, несмотря на темноту в глазах и болезненное давление в висках. Он не вставал со стула пять часов. Он не спал двадцать восемь часов.       Джерард делает затяжку и понимает, что не хочет курить. Ветер свистит, и уши начинают болеть. Коже лица больно от маленьких льдинок. Мелкие порезы. Он смотрит вдаль, но не видит ничего, кроме свирепствующего снега. Снега? Это снег? В декабре? Ему срочно нужно закончить эскиз. Очередной маскот для очередной рекламы очередных полуфабрикатов. Ненавижу. Наконец, будто опомнившись, он проводит тонкими пальцами по волосам, покрашенным в дешевую черную краску, бросает сигарету, и идёт обратно.       Смена обстановки пошла ему на пользу. А вот свежий воздух нет, невыносимо захотелось спать. Веки вспухли, но дрожь в пальцах прошла. Спустя час в попытках набросать эскиз коровы со вспоротым животом, Джерард ловит себя за беззвучным бормотанием. Ненавижу. Ненавижу. Вчера был канун Рождества, и в офисе он был один. Не обязательно было так трудиться, тем более в выходные, но этот проект засел в голове. Джи порезал руку об бумагу. Кровь. Кто придумал такой дурацкий логотип, мир сошел с ума. Он, черт возьми, понятия не имеет как нарисовать выпадающие коровьи кишки. Очевидно, производитель веганских полуфабрикатов хотел привлечь клиентов, но почему именно таким образом? Их контора всегда славилась пониманием того, что нужно заказчику. Но это уже было слишком. Твою мать, ты порезал руку об бумагу, ты не заметил? Джерард боится крови. Джерард боится иголок, царапин, любого намека на нарушение целостности тела. Он не кусок мяса, он человек. Он молодой мужчина с бледной тонкой кожей и острыми коленями. Он не есть его внутренности.       Не то что бы его интересовали коровы, они были ему безразличны. Он обожает как Фрэнки готовит говядину в пиве. И если весь мир будет считать Джерарда гребаным живодером, он собственноручно выпустит кровь бедной буренке, потому что он знает, что Фрэнку нравится, что Джи нравится его говядина. Его куда-то занесло. Почему руки трясутся?       Джерард расслабил ладонь и прижал ее внутренней стороной к столу. Выпрямил фалангу за фалангой. Он наклонил лампу поближе к руке, так, что были видны капилляры. Венка у безымянного пальца слабо пульсировала. Иногда мне кажется, что я тоже без имени. В другую руку он взял линейку и сильно прижал её к запястью. И начал вести ее к кончикам пальцев, вдавливая сильно, до боли. Шершавое дерево оставляло белые шелушащиеся следы на красной коже. Иногда это ему помогало. Помогло. Он почувствовал возбужденное раздражение и взял в руки карандаш. Дело пошло. Он почувствовал себя смертным и мерзким. Джерард всем своим телом ощущал липкую жидкость, которая противно хлюпала в районе сердца. Пульсацию подкожных вен, отвратительно мягких и скользких. Своё подгнивающее мясо, цепляющееся за больные кости. Жир он ненавидел больше всего. Наконец, он почувствовал движение кишок, которые, казалось бы, умерли еще вчера вечером, когда Джерард решил, что съесть сыр с месячной плесенью есть именно та роскошь, которую он заслужил. У тебя проблемы с головой.       Он сосредоточился. Сильно. Он представил фиолетовые веревки, толстые, но полые внутри, достаточно упругие, но при этом очень нежные. Они завязывались в узел, но тут же выскальзывали из него. Их нужно придерживать руками, иначе они просто выпадут. Хотя это не поможет. Они будут падать, соскальзывая с любой поверхности, пока не достигнут самой глубокой ямы. Тебе нужно вернуться домой. Рука перестала трястись. Он взял в руки карандаш и начал наносить уверенные штрихи. С остальным разберутся ребята, его работа — идея.       Он не знает, почему он не был этой ночью дома. Фрэнк обожает Рождество, а он обожает Фрэнка. Каждый год он дарит ему его портрет. Фрэнки визжит и лезет целоваться. Но сейчас Джи определенно не в себе, мысли путаются, и он не чувствует, что он в порядке. Фрэнк обычно дарит что-нибудь очень милое. В прошлом году он притащил в дом щенка. Даже несмотря на то, что это был подарок скорее себе самому, Джи был рад. В этом весь Айеро, подберет каждую гитару и каждую собаку. Невыносимо мило.       Ему как-то странно идти домой, он никогда не отлучался больше чем на день без особого повода. Сотовую связь отключили еще неделю назад за неуплату. Он надеется, что Фрэнк в порядке. Скорее всего так и есть, раз он не позвонил в офис. Почему он не позвонил? В голове глухо и темно, ему нужно поспать, мысли скачут бессвязно, и он постоянно бормочет в последнее время. Фрэнк, Фрэнк, Фрэнк, Фрэнк. Сколько бы он ни повторял, его имя не теряет смысл. Больше всего на свете он хочет услышать, Как Фрэнки произнесёт его имя, как только он умеет. Растягивая гласные, не слишком сексуально и даже немного забавно, но эту мелодию всегда хочется запомнить и поставить на повтор.       Он открывает отсыревшую дверь в самое уютное место в мире. Горит свет. Запах ягодного пирога, хотя сейчас ночь. — Я знал, что ты вернешься сегодня.       У Фрэнка круги под глазами. Он стоит, прислонившись к дверному косяку прихожей, поставив ступню на колено другой ноги и сложив руки на груди. Но Джерард видит, как улыбаются его глаза, и чувствует как щиплет его собственные. — Почему ты плачешь? — Айеро смотрит обеспокоенно.       У Джерарда снова начинают трястись руки. Он не знает почему. Как же я обожаю твои татуировки, Фрэнк. Как будто по его венам текут чернила. Как будто его рисунки — его броня. Джерард смотрел бы вечность. Но он не может ничего разглядеть из-за слёз. Он задрал подбородок вверх, надеясь успокоиться, но подозревал, что теперь выглядит еще более жалко. Но Фрэнк и так видел его любым. Уэй почувствовал, как его крепко обнимают. — Такой холодный.       Джи знает, что Фрэнк улыбается, утыкаясь носом в шею. Такой тёплый — С рождеством, задница. У меня есть подарок для тебя.       Фрэнк тут же уходит на кухню, не оборачиваясь. Загадочный, стремительный и любимый. Джерард снимает обувь и спешит за ним. Я дома. Я дома. Он все ещё бормочет.       Фрэнк сидит за столом. По кружкам разлит остывший чай. Кажется не первый день, судя по ободку налёта. Неважно. А вот пирог выглядит только что испечённым. Айеро чудесно готовит. Готовит для него. — Присаживайся, потеря, и не забудь помыть руки. — Пахнет чудесно.       Фрэнк засмеялся. Он всегда смеётся, когда счастлив. Не улыбается, не усмехается, он смеётся, как песня. — Ты ведь понимаешь, что пирог — это не подарок? Иди сюда.       Фрэнк по-кошачьи растягивает гласные, задорно улыбаясь. Джи отходит от кухонной раковины, вытирая ладони об джинсы. Фрэнк встает очень близко. Джерард почему-то нервничает. Почему ты так странно себя ведёшь? — Ты сегодня странный. Смотри.       Фрэнк одним движением снимает майку. Уэй попытался отойти, но Фрэнк крепко удержал его за плечо.  — Смотри.       Он дотрагивается пальцем до своей ключицы. Джерард выдыхает. Его имя, черным по белому. — Я люблю тебя, придурок, куда ты от меня отходишь?       Взгляд рассеянно бегает, и губы что-то лепечут. Катятся слёзы. Сейчас начнётся истерика. — Ты у меня такой чувствительный, правда? Иди сюда. Фрэнк прижал тело Джи к своему. Джи весь трясётся. Почему ты всё время трясёшься?       Вечер проходит чудесно. Он молчит, а его Фрэнки рассказывает, как они вдвоём с псом пели рождественские песни. Джерард вообще-то совсем не слушает, он не может оторвать глаз от Фрэнка. Боже, какой у него смех. Я готов кончить от его, блять, смеха. А Фрэнк будто нарочно смеётся все заливистее, и смотрит прямо в душу. Какой же он сексуальный.       Джи очень быстро устал. Он захотел помыть посуду. Возможно, это чувство вины. — Извини, что не пришел вчера.       Уэй гремит тарелками, но знает, что Айеро всё слышит и смотрит ему в спину. — А почему ты не пришел?       Почему? Он не знает, правда не знает. Мысли путаются, и голова пульсирует красным. У него нет ответа и, кажется, толком нет воспоминаний. Он потерялся во времени. Что ты делал перед работой? — У меня нет подарка для тебя.       Фрэнк медленно подходит, мягко обнимает его за живот и прижимает к себе. — Никогда больше так не делай, дурак.       Он садится на пол, ведя ладонями по телу, и прижимается лицом к задней части колен. Джи роняет тарелку в раковину от неожиданности. К счастью, она не разбивается. Фрэнк, ничего не замечая, нежно целует его голени, аккуратно, будто боясь спугнуть, пересаживается уже на ступни Джерарда и томно смотрит снизу вверх. Руки безнадежно трясутся, и кровь в висках кипит и готова взорваться. Слишком жарко и слишком сладко. Слишком, слишком для него! Фрэнк закрывает глаза и приподнимается на колени, прижимаясь лицом к уже вставшему члену.       Ладонь Джи разжимается. Секунда, две, и он кричит. Всё произошло слишком быстро. Слишком мало крови. Он все еще сидит, прислонившись к его коленям. Джи не понимает, почему так мало крови.       Рукоять ножа торчит из макушки Фрэнка, и Джерард рад, что не видит его лица. Всего лишь тонкая струйка. Айеро обожал точить ножи, это была коллекция его отца. Единственное, что осталось ему от семьи.       Джи ничего не видит, в глазах пульсирует красным, и он задыхается. Я убил его? Видимо, колено как-то дернулось, и Фрэнк откидывается на спину, его взгляд устремлён в потолок. Он совершенен. Джерарду стыдно за свои больные мысли. Даже сейчас он думает о том, как минуту назад его губы касались члена всего через два слоя одежды. Джерард уже ничего не понимает. Это похоже на страшный сон. Нет. Это похоже на твой мокрый сон, бесчувственный извращенец. Ведь правда?       Он аккуратно присаживается, и прикасается к его плечам, кладёт ухо к сердцу. Тихо. Что мне делать? Джерарда тошнит, и он ничего не знает, кроме того, что ему теперь некого любить, и его теперь никто не любит. Он вытягивается рядом с тёплым телом и мгновенно отключается.       Когда он просыпается, на улице снова темно. Он долго спал. Фрэнк выглядит жутко. Он мёртв. Он убит. Джерард встал, чтобы налить стакан воды и открыть окно. Снова снег. Лучше бы ты никогда сюда больше не приходил. Он возвращается к телу, и присев, долго смотрит на него. Наконец-то проводит ладонью, закрывая глаза. Слёзы капают на синюю кожу, но Джерард не плачет, он просто смотрит в пустоту. И ему не больно. Просто он, кажется, тоже умер.       Наверное Уэй сидит тут неподвижно больше семи часов. Он хочет есть и ему до боли холодно, но морозный воздух помогает не чувствовать запах. И он не может оставить его одного. Наконец Джи уходит в спальню, чтобы уснуть снова. Это просто кошмар. Просто кошмар.       Джерард открыл балкон в тёмной комнате и лёг в их постель. Он не укрывается. Он хочет заледенеть. Как Фрэнк. Снег летает по комнате, но ему без разницы, уже ничего не имеет смысла.

***

***       Когда он просыпается, то чувствует, что прошло уже очень много времени. Он в больнице, рядом пищит капельница. На кресле рядом сидит Фрэнк. Точнее спит. Фрэнк здесь. Фрэнк. Это сон? Издевательство? Джерард не понимает, но теперь он может мыслить ясно. Он пытается сказать что-то, но выходит только тихий хрип. Но Фрэнку хватает этого, он тут же открывает глаза и смотрит обеспокоенно. Его глаза абсолютно красные, капилляры лопнули. Только сейчас Уэй замечает, что у Фрэнка есть своя капельница, а одежда походит на больничную. — Доброе утро, задница.       Он обеспокоенно улыбается, но выглядит ужасно замученным. Но живым, чёрт, живым! — Фрэнк, ты живой? — Джерард не может вынести того, насколько глупо звучит его вопрос, но ему нужно знать. — Живее тебя. — Айеро засмеялся. Джи заплакал. Как же он красиво смеётся. — Как они тебя спасли? — Джерард всхлипывал, и было тяжело разобрать, что именно он говорит. — Я был пристёгнут, если ты помнишь. — Улыбка медленно погасла, и его губы задрожали. — Зачем? Зачем ты повёз нас на ту ферму?       Фрэнк тихо заплакал. Джи не может смотреть, как он плачет. Это очень больно. Даже несмотря на то, как он был счастлив слышать голос Фрэнка. В это было страшно поверить. Он жив. Это был всего лишь сон. — Я ничего не помню, Фрэнки. О чём ты? — Джерард почувствовал, что сходит с ума. Перед глазами плясали фиолетовые верёвки. Они скользили. — Ничего? Ты был как одержимый. Я наряжал ёлку, когда ты пришёл домой и начал кричать. Говорил, что тебе нужно увидеть разделанную корову или что-то в этом роде, и что тебе страшно ехать одному. Тебя не было пять дней, Джи. Ты был не в себе. Я просил тебя не ехать в снегопад, просил оставить машину и вернуться домой на метро. Ты плакал, просто ревел, мне было страшно, ты говорил о крови и ругался на всех. — Слова стали бессвязными, у Фрэнка началась истерика. Именно в этот момент в палату зашли врачи, но Джерард уже ничего не слышал.       Это какая-то несмешная комедия. Сколько, черт возьми он проспал? Почему те воспоминания настолько реальны? Он помнит лицо Фрэнка за секунду до того, как он врезался в столб. И через секунду после столкновения. Слишком мало крови, и взгляд в пустоту. Я убил его?       Он теперь не понимает, что реально.       Врач что-то настойчиво спрашивал, но Джерард слышал лишь тихий стук за окном. Шёл дождь.