Запрет

Достоевский стоит на балконе своей квартиры на седьмом этаже и курит сигарету. Закуривает, но не затягивается даже. У Гоголя до чесотки в руках и горле жуткое желание заменить никотиновые палочки своими губами. Но Гоголь лишь стоит в метре-двух от него, смотря на потемневшее ночное небо, что уже второй час затянуто не менее тёмными тучами. Гоголь терпит. Он помнит, что пообещал Фёдору — без надобности не приближаться к нему. *** Тогда был день и Николай, как обычно, лип к брюнету, как банный лист. Тогда был день и Достоевский явно разозлился. — Если ты ещё раз приблизишься ко мне на расстояние ближе, чем длина американского кия* — пеняй на себя. Дос-кун никогда так с парнем не говорил, что довольно сильно взволновало того. Сначала Фёдор не придал значения своим словам, затем понял, что сказал, однако, вместо извинений, решил оставить всё как есть, просмотреть, как поведёт себя Коля. На следующий день блондин, как ни в чём не бывало, налетает на брюнета сзади, но тот, учтиво кашлянув два раза в кулак, напоминает о своих словах. Гоголь, потупившись, отстраняется, буркнув себе под нос что-то наподобие «извини». Да, обладателю ярко фиолетовых глаз жилось тогда немного спокойнее, но от непривычки — не легче. Всё же, ему не хватало чего-то. *** Достоевский, докуривая третью по счёту сигарету, тушит её о ограду, отделяющую его от короткого свободного полета и асфальта, сбрасывает бычок вниз, глядя на блондина, нервно топчущегося на месте. — Ну ладно уже, иди сюда, — прокуренным, низким, чуть сиповатым голосом произносит он, глядя на макушку Гоголя, что отвернул опущенную голову в противоположную сторону. А Николаю и дважды повторять не нужно. Он, как по команде, поворачивает голову в сторону собеседника и какие-то секунды смотрит на него, как отходя от дрёмы, но потом широко распахивает глаза, улыбается, почти врезается в плечо Феди, обнимая его. — Дос-кун, и ты отменишь этот запрет? — Да, уже. — Правда-правда? — совсем по-детски переспрашивает он и совсем-совсем тепло улыбается. — Правда. Оба стоят так с минуту (а может, с две), после чего Гоголь отстраняется и берёт тонкую, изящную, с артистократичными пальцами руку против стоящего в свою и довольно резко тянет его в дом, обнимая за шею и там ещё долго, долго путая пальцы в его шёлковых, чёрных волосах.