Смерть, море, особняк

Изувеченные тела передвигались по завоженным в крови и кишках улицам, давно не видавшим румяные лица оживленных людей. Обыкновенная простуда резво сменилась тяжкой неизвестной болезнью, покорившей весь мир, и поэтому останки разумного человечества сейчас загнивали в своей лжи и жестокости, уничтожая друг друга в бессмысленной схватке за не менее бессмысленную жизнь. Именно так рассуждал Кацуки, лениво наблюдавший за безмозглыми тварями через немытое окно автомобиля, и периодически поглядывал на часы на своих руках, задирая рукав зимней куртки. — Закат человечества прежде никогда не был таким отвратным, не находишь, Киришима? — хрипло засмеялся тот, стукнув костяшкой пальцев по окну, за которым происходил сущий ад. Нечленораздельный хрип послужил ответом для Кацуки. Сидящему на заднем сидении другу не давал добраться до теплой крови и свежего мяса ремень безопасности, надежно закрепленный на нем. От вида заразившегося друга Кацуки тошнило, но он не хотел его убивать. Потому что сейчас он мог сдерживать позывы рвоты, а, убив Киришиму, точно заблюет всю приборную панель, наверняка загадит и новую куртку, которую он с большим трудом достал из торгового центра, наполненного инфицированными, да еще и заплачет не дай Бог, а это уж совсем будет… в стиле Деку, который черт знает где пропадал, а может, сдох давно. Думать о таком не хотелось — своих проблем хватало. Таких, как Киришима, нехватка бензина и воды. После того, как Кацуки узнал, что друг заразился, окончательно разочаровался в этом мире. Казалось, что стоит приставить к собственному виску пистолет и спустить курок, ведь дальше не будет чего-то «хорошего», какого-то «светлого будущего» или «счастья». Но Киришима отшучивался, все твердил и твердил: «За черной полосой всегда следует белая. Кацуки, да с таким темпом ты выиграешь лотерею на миллион долларов!» Кацуки не было смешно. Но он смеялся, сухо, наигранно, сипло, но смеялся. Ему верили. С темнотой «мертвецы» (все же мертвыми они не были) разбрелись по своим домам, и улица наконец опустела. Тот оперативно вышел из машины, тихо закрыл ее и направился в сторону частных комплексов в поисках бензина: вдруг кто-то из хозяев в спешке оставил автомобиль с полным баком, или у кого-то была своя водопроводная система и можно будет наконец полноценно помыться, а не выжидать подходящего момента у городского пляжа, чтобы просто ополоснуться, хотя иногда он прихватывал с собой мыло и даже успевал за небольшой промежуток времени помыться, пока друг стоял на стреме. Бесшумно передвигаясь по улице, Кацуки напрягался, вслушивался в каждый шорох крысы, вглядывался в каждый темный переулок и маневренно обходил куски стекла и прочие подозрительные вещи. Пару раз пришлось карабкаться на машины, мешавшие дальнейшему проходу, причем делать это без лишнего шума не всегда получалось. Благо, каждый раз везло и обходилось без лишнего внимания. И всё это он делал скорее прячась от людей, чем от ходящих трупов. Всё равно последние теряют всяческую активность, как бы ты не орал и не тормошил их. Наверное, именно из-за этой слабости Кацуки еще дышал и думал. Прежде, чем зайти в дом, он всегда придирчиво его осматривал, искал следы пребывания в нем зараженного, на глаз определял, можно ли как-то туда проникнуть бесшумно, и обязательно удостоверялся, есть ли там собака. Если питомец на территории находился — никогда в жизни не зайдет туда, слишком высок был риск, что она залает, а то и укусит. Не далеко так и от заражения крови. Обойдя несколько домов, не подходящих ему для чистки, он случайно набрел на особняк. Без собак, без намека на «мертвеца», с приоткрытым окном на первом этаже. «Что еще за хреновая пародия поместья?» — мысленно фыркнул тот, ловко забираясь на высокое металлическое ограждение. — И как тут можно жить… Не дом, а замок какой-то, — бормотал под нос он, спрыгивая на землю с еще не жухлой травой. Растения вокруг поместья неосознанно радовали своей оставшейся ухоженностью и яркостью — в центре города от многочисленных пожаров и взрывов деревья давно уже лишились своего одеяния, как и кустарники. Что уж говорить о выгоревшей и протоптанной траве? Кацуки было приятно пойти своими грубыми берцами по мягкой траве, а не твердому асфальту, но удовольствие свое никак не выразил, лишь непонятно ухмыльнувшись, бросив взгляд вниз. Уже нельзя и представить, что каких-то три года назад он по лесу ходил босиком, ощущая ступнями каждую травинку, по внутренним ощущениям это происходило несоразмерно давно — лет десять назад, а то и больше. Было стойкое чувство того, что это выживание продолжается слишком долго, а жизнь будто была лишь в самом начале, мелькнув, похваставшись своей красотой, и тут же укрылась из поля зрения, иногда выглядывая из угла, например, когда Киришима удачно пошутил. А сейчас Госпожа жизнь решила уйти окончательно, жестоко порвав с Кацуки, как обидчивые бывшие, лишив близкого друга. Кацуки лишь для приличия дернул ручку на двери и насторожился, когда она ему поддалась. Уже более беззвучно он прикрыл дверь, уставившись в темный коридор, в котором ничего не говорило о его заброшенности. Прислушался к тишине, отдающейся тихими всхлипами. Тогда-то он занервничал, ухватываясь за пистолет и нервно проводя пальцами по затвору, будто хотел удостовериться, что оружие — не плод воображения. И опять вслушался, все больше становясь уверенным: в этом доме есть кто-то еще. Точно не зараженные, потому что они никогда не плачут, не смеются, да даже чиха от них не услышишь. Он цыкнул, раздражаясь с собственной неуверенности, и бесцеремонно пошел вглубь особняка, откуда и доносился загадочный плач. Открывая очередные двери, он наткнулся на трапезную, в которой, сгорбившись, сидела спиной к нему женщина прямо на столе. Черные длинные волосы, вязанное платье, явно женские пропорции фигуры — все говорило об одном: перед Бакуго Кацуки что ни на есть настоящая женщина. Сначала он не поверил и пару раз моргнул, завороженный таким зрелищем. Встретить живую женщину в апокалипсис — это что-то редкое, а уж увидеть в апокалипсис живую женщину в платье и с длинными волосами — дело почти невозможное по понятным причинам. На секунду Кацуки даже подумал, что попал в прошлое, где еще и не случилось всего этого апокалипсиса, но время шло, а видение не исчезало, как и всхлипывание незнакомой особы. — Какого хрена разнылась тут? — возмутился он так, словно это плачущая женщина внезапно ворвалась в его дом, а не наоборот. Ее плечи дрогнули, а сама она неуверенно повернулась к звуку, даже не вытерев влажные следы на щеках. Мягкий лунный свет бился сквозь окно, падая на ее очертания лица, отблескивал на темных глазах и сверкал на оставшихся слезах. Та поджала губы и тут же спрыгнула со стола, хватаясь за близлежащий нож и выставляя перед собой. Она была растеряна, напугана, в ее взгляде читалось непонимание, но, несмотря на это, крепко сжимала нож, единственное свое спасение. — Кто Вы такой? Сколько вас? — хрипло спросила, немного прокашлявшись, и отошла на пару шагов назад. — Идиотка, ты дверь открытой оставила. Я один. — Подождите… подожди… Бакуго-сан? Бакуго Кацуки-сан? — изумилась девушка с неуверенностью в голосе, но уже опуская нож перед собой. Она вдумчиво вглядывалась в лицо незнакомца, находя знакомые черты, и быстро сопоставляла с тем, кого знала ранее, до огромной катастрофы. — Яойорозу, — выдохнул он, прикрывая глаза. Бывшая одноклассница, лучшая ученица школы, к тому же красавица. В общем, идеальна, но Кацуки было плевать на всю эту мишуру, его вообще тогда интересовал больше баскетбол, которому он посвящал всю свою жизнь. Только баскетбольный мяч он не брал с тех пор, как случился апокалипсис, и даже желания не находилось больше. А раньше думал, что никогда не расстанется с этой игрой. Вроде, они пару раз обменивались фразами, но это неточно, все-таки он не из тех, кто запоминает подобные мелочи. Единственное, в чем он был уверен, что однажды она сделала ему замечание по поводу ног на парте, а в ответ на его оскорбления лишь слегка помотала головой с укором во взгляде и прошла к своей парте, плавно пересекая воздух. Иначе он этого описать не мог: в каждом ее действии была некая грациозность, да и сама она выглядела как аристократка с тонкими чертами лица и бледной кожей. Даже при занятии спортом вокруг нее витала аура благородности. Не то чтобы из-за этого Кацуки терпеть Яойорозу не мог, но старался не пересекаться. После окончания школы он быстро выкинул ее из головы, тем более там уже как раз и начиналось распространение зараженных. И так он вообще не вспоминал про нее два года, как и всех других своих бывших одноклассников. — Но как… я думала, Вы сразу после окончания школы переехали в Токио, получается, там вас и застал… сами понимаете, что. Неужели Вы проделали такой путь? — Я чуть ли не по всей Японии мотался, и прекрати так пялится, будто с неба свалился. Ты че тут одна делаешь? — Это мой дом! Действительно ли Вы одни? Наслышана, что в одиночку очень тяжело путешествовать. Как физически, так и морально, — обеспокоилась Момо, выглядящая слегка смущенной из-за всей ситуации, и не понять: то ли от того, что направила нож на бывшего одноклассника, то ли потому что он застал ее в таком виде. — Я один совсем недавно, поэтому не сдох еще. Но, видимо, скоро буду, — сказал тот, многозначительно взглянув на нож в руках одноклассницы. Она встрепенулась и поторопилась положить его на стол, подбирая слова. — Боже мой, простите, Бакуго-сан! Я была так напугана этой ночью, что совсем не могла рационально мыслить, а тут еще и какой-то посторонний мужчина. Нет, вы не посторонний мужчина, но сначала я подумала так, пока не посмотрела на вас… Извините, я сейчас немного не в себе, — начала лепетать она, но под конец ее голос совсем осип, приобретая огорченно-отчаянный тон. Выдвинула два стула из-под стола и села на один, ожидая своего собеседника. Он не заставил ждать и сел напротив, не сдержав усмешки от слишком неуклюжих действий Момо. Это выглядело мило, и совсем не похоже на ту безупречную Яойорозу Момо, у которой каждое действие продумано и наполнено глубоким смыслом. К тому же в школе она вечно собирала волосы в хвост, а прямо сейчас сидит с растрепанными распущенными волосами, прядь заправляет за ухо. — Бакуго-сан, еще раз простите за то поведение. Кое-кто, — она сделала паузу, скользя взглядом по столу, как будто пытаясь что-то найти, — ушел за продуктами. Я ждала три дня, прежде чем выйти на улицу. В тех местах, откуда мы брали еду, его не было, как и на улицах в виде зараженного. Да и если бы укусили, то к ночи бы тело оказалось у ворот, следуя своему образу жизни. Неделю пробыла в уверенности, что он мертв. А потом… этим вечером в коридоре оказался пакет. С едой. И запиской… — В общем, тебя киданули. Все ясно, как обычно, в стиле человека, — перебил Кацуки и вальяжно откинулся на стуле. — Меня бросил собственный отец, — просипела еле слышно, сжимая руки в кулаки и наклонив голову вниз, скрывая лицо за волосами. — Ну, хреново. Зато у тебя такой кошерный дом. — Он кивнул куда-то в сторону и встал со стула, чуть им скрипнув. Выслушивать может он и умел, хоть с горем пополам, но успокаивать — точно нет, что он и понимал, поэтому захотел как можно скорее слинять отсюда. — Кацуки-сан, останьтесь… На день, пожалуйста, я так свихнусь. Она с отчаянием глядела на него, бледнея с каждой секундой, ухватываясь за любую возможность не остаться с самой собой. Эти глаза так напоминали Кацуки свои собственные, когда он случайно наткнулся на зеркало заднего вида после окончательного превращения друга в тварь. Через пять минут он приставлял пистолет к своей голове. Только Кацуки, может, уже и справился с этим состоянием, но уверенным в Яойорозу он не был. И поэтому он остался. А после принятия душа в ее доме вообще задумался, не переехать ли сюда. Никогда больше в своей жизни он не наслаждался горячей водой, как в тот момент. И как Кацуки благодарил мысленно Момо за этот душ, так и проклинал после ее выхода из ванной комнаты. С мокрыми волосами, чуть влажной кожей и приятно пахнущей домашним мылом она заставляла Кацуки вспомнить, как давно у него не было женщины. «Большое спасибо, что согласились остаться со мной, мне очень важна и нужна ваша поддержка», — мягко улыбнулась она, слегка поклонившись, пока тот упорно глядел ей в лицо, чтобы опять не приковать взгляд к ее груди. «Нечего благодарить, хвостатая, ты мне душ принять дала», — съязвил, хоть и видел ее с хвостом не без украс два года назад, и ушел в назначенную спальню, громко хлопнув дверью. Кацуки сбился на сотом отжимании, пытаясь отвлечься от посторонних мыслей. Это помогло, но теперь он бездумно пялился в потолок, распластавшись на ворсистом ковре, неприятно щекочущем его шею. Где-то на одиннадцатой минуте прокрастинации в дверь кто-то постучал. — Кацуки-сан, пожалуйста, поговорите со мной. Мне… тяжело. Я могу послушать за дверью. Ах, простите, Вы спали? Если это так, не буду мешать, извините! — манерно-вежливый голос Момо узнавался легко. Он раздраженно вздохнул, присел, потерев переносицу, и резко встал, распахивая дверь, сталкиваясь со взглядом сумрачных глаз. — Проходи, — грубо бросил тот, повалившись снова на ковер, спиной упираясь о подножье кровати. Момо опустилась слева, поджала ноги под себя и неуверенно осмотрелась. Кацуки бросил короткий взгляд на нее и переключил все внимание на свои руки, сминая поочередно пальцы. — Вы чувствовали когда-нибудь, что Вас все бросили, и все настолько плохо, что хуже быть не может? — начала говорить она, положив голову на кровать. — Да каждый день чувствую. С трупами на улицах не удается думать иначе. — Мне удавалось. С родителями. Частично удавалось с одним отцом, но никак не удается мне без всех… Мне было не страшно, когда они толпились у ворот, потому что мама готовила какао на кухне отцу. Со смертью мамы весь дом потускнел, и мои руки стали часто дрожать. Но без отца все стало совсем худо. Я не могу спать, думаю о смерти, жду ее и не могу не бояться, не сдержать слезы. Простите, пожалуйста, Кацуки-сан, но это чувство меня тревожит и мучает, а мне так хочется высвободиться. Отца тревожить не хотела, а после — уже некому было… Простите, — выдала дрожащим голосом Момо, изо всех сил пытаясь сдержать свой плач. Она укрыла лицо в одеяле, сжимая его в руках, стыдливо прячась от взгляда Кацуки. Никогда не любила ныть, высказывать свои эмоции, и даже после падения цивилизации не отчаивалась и с уверенным лицом стояла перед всеми невзгодами, но твердо стоять без посторонней поддержки оказалось неимоверно тяжело, и, как оказалось, невозможно. Выбив почву из-под ног, жизнь подсмеивалась над ней: легко устоять на твердой земле, имея теплый кров и близких людей. Вот только Момо знала это, знала и тайно ненавидела себя в течение двух лет за свою внутреннюю слабость, которая, как она и предполагала, выползла из своего укрытия в подходящий момент в виде добивающего элемента. Момо укоряла себя за такую слабость, укоряла, но ничего поделать не смогла. Лишь бы хоть как-то избавиться от этого груза, она решила высказаться почти незнакомому человеку, и теперь жалела об этом. — Я и так знал, что мир — говно, но после смерти Киришимы убедился в этом окончательно. У тебя есть бухло? — В баре отца, — со смятением ответила та, поднимая голову. — Погнали тогда, веди, — прохрипел он и встал у двери, накидывая толстовку на себя. Все же в одной майке ходить по дому было холодно — на улице ноябрь. — Подождите, Вы собрались пить? — Не я, а мы, живей только вставай, а то дойдем до первого этажа с рассветом. Момо не стала возражать, отчего-то молча соглашаясь на приглашение выпить. Если можно было назвать приглашением, все же это подразумевается как добровольный акт, а по интонации Кацуки это звучало скорее добровольно-принудительно. Может быть, та в другой ситуации бы наотрез отказалась, но ее эмоциональное состояние было расшатано, и уже нельзя было сказать, рационально она мыслила или нет прямо сейчас. Соглашаться выпить с бывшим одноклассником, будучи слабой женщиной в мире постапокалипсиса — плохая идея, которая сейчас казалась соблазнительно-замечательной. Сначала все было довольно безобидно. Они вместе вспоминали школьное время на барных стульях, изредка делая глоток из бокала. Он рассказывал сухо, с матами, и чаще всего всё заканчивалось какой-нибудь дракой, но история от этого не становилась менее веселой, а она более витиевато, деликатно и подробно, и чаще всего — о нелепых ситуациях с другими студентами — уж у такой общительной девушки подобных историй было навалом. Незаметно пошел второй бокал, третий… Кацуки заподозрил неладное, когда Момо, расхохотавшись, чуть не грохнулась на пол, а потом еще минуты две не могла успокоиться, отчего все же и упала, но ухватиться за эту мысль возможности не было — он ржал как гиена с развалившейся на полу девушки. Та, потирая макушку, что-то пробубнила и ногой пнула его барную столку. Теперь они оба лежали на полу, смеялись как ненормальные и мешали друг другу в попытках встать на ноги. Изрядно повалявшись в пыли, выдохлись и остались просто лежать на полу, уставившись в потолок. У Момо и правда больше сил не осталось на что-то большее, а Кацуки для приличия присоединился к ней, находя скучным одному стоять на своих двоих. Молчание длилось минуты три, и от скуки он перевел взгляд на ту, замечая, что она уже не смотрит в потолок, а прикрыла глаза. — Эй, ты чего, уже заснула что ли? — недовольно хмыкнул он, приподнимаясь на локте. Момо, фыркнув, зажмурила глаза и перевернулась на спину. — Я не хочу снова ощущать себя одинокой. А Вы, Бакуго-сан? Скучаете по Киришиме? — Типа того. Сейчас он только хрипеть может и клацать зубами. — Сожалею. Не тяжело одному? — Чертовски. Момо повернула голову к Кацуки, задумываясь о чем-то, и после небольшой паузы предложила тихим голосом: — Оставайтесь навсегда. В его горле моментально стало сухо, а сам он напрягся, не взглянув на девушку, не находя ответа в своей голове. Не мог бросить друга, хоть и в виде зараженного, в той машине. Не хотел уходить отсюда. Не знал, что сказать. Утомительная тишина наполнилась звоном в ушах Яойрозу, и она стала вставать, не услышав хоть какой-то реакции на ее слова, воспринимая это за отказ. Становилось неловко находиться рядом с ним, и та решила пойти себе в комнату. Кацуки так ничего и не сказал, провожая ее взглядом. Утром Момо встретил пустой особняк. Днем читала книгу у окна, поглядывая на крыльцо. Вечером сидела у входной двери, проигрывая в голове придуманные диалоги с Кацуки. Не пришел. И на следующий день не пришел, и спустя неделю. В доме окончательно развеялось ощущение чьего-то присутствия, будто его и не было. Морской холодный воздух пронизывал, заставляя кожу покрыться мурашками, а чайки надоедливо кричали — не давали насладиться покоем, тишиной и пляжным бризом. Он раздраженно выдохнул, потушил сигарету о песок, но не свел взгляда с грандиозной стихии, отходившей волнами от берега, отражающей свинцовое небо на водной поверхности, обещавшей хранить тело почившего друга вечно. Руки Кацуки испачканы чужой кровью уже как два года, но только после убийства Киришимы его стошнило. Сам он не мог успокоиться от дрожи уже как полчаса: в голову лезли всякие мысли, но чаще всего они были воспоминанием прошлых лет, где нет гнилых тварей и есть живой друг. Давно потеряв счет во времени, не заметил, как смеркнулось, и уставшим взглядом скользнул по ночному небу, цепляясь за все яркие звезды, но не чувствуя удовлетворения от этого. Он чувствовал себя еще хуже, чем когда Киришима показал укус на руке. На ладони. До тошноты типичное место. Кацуки нащупал рядом с собой пистолет и приставил к виску.

— Кацуки, ты же будешь жить?

Рука дрогнула, но пальцы все еще крепко охватывали рукоятку.

— Если Рай есть, я буду ждать тебя у его ворот. Чтобы не пускать внутрь, если ты слишком рано придешь.

Он зажмурил глаза, протягивая палец к курку.

— Оставайтесь навсегда.

Кацуки недвижно лежал на песке. Вдалеке шумел гром, предупреждая о надвигающейся грозе. Иногда волны доставали до подошвы обуви, отчего те промокли, а вода проникала внутрь, неприятно увлажняя носки. Сверкнула молния где-то в море, и буквально через десять секунд после нее резко полил дождь, как из ведра. Кацуки поднял обе руки вверх, укрывая лицо от капель.

***

Тук. Тук. Тук-тук. Книга сама выпала с рук Момо. Она почувствовала, как у нее схватило дыхание, а по коже невольно пробежали мурашки. Максимально тихо поднявшись с кресла, прошла к двери, еле ступая по полу, и уставилась на нее. Что теперь сделать? Спросить: «Кто там?», что ли? Резко распахнуть дверь так, чтобы ее сшибло с петель? От возможности, что это постучался Кацуки, бурлил адреналин в крови, и сердце в волнении своем стучало быстро-быстро, слишком боясь разочароваться. Мозг на несколько мгновений будто перестал работать... и вот Момо теперь стояла напротив двери, в двух шагах от предполагаемой опасности, неизвестности за ней, и не могла понять, что лучше сделать. Как назло, пол в коридоре сильно скрипел, и ей просто фантастически повезло, что он не прозвучал во время ее передвижения сюда. Решимости на обратный путь у нее не было: ноги тряслись, набившись ватой, и пальцы рук не слушались, с тяжестью двигаясь. Что уж говорить про то, что на нее внезапно нашло головокружение? — Идиотка, открывай уже, тут очень холодно стоять! — столь знакомый голос эхом отзвучал в ушах, и она чуть не грохнулась на пол, почувствовав, как внезапно на душе стало легко. Момо незамедлительно потянулась к ручке двери, и лишь через десять секунд открыла — было тяжело трясущимися пальцами разобраться с замком. Дверь распахнулась от порыва ветра, и перед девушкой предстал ее давний знакомый, весь промокший и издрогший (и старательно скрывавший это), но живой. Волосы тяжко лежали на голове парня, свисая вниз, и даже пару прядей прилипли ко лбу. Некогда зеленая куртка вся потемнела от влажности, приобретая черный цвет с отливом зелени. Но больше всего ее поразил взгляд. Потухший, с отчаянием вперемешку, и все же теплый. — Кацуки-сан… — уже было начала Момо, но ее перебил Кацуки, схватившийся мокрыми ладонями за ее плечи, и грубо прильнул к губам. Несмотря на неотесанность его движений, та ощутила заметную ласку. Неуклюже ответив на поцелуй, она схватила ткань его куртки, легонько потянула к себе. В этом, казалось бы, романтичном и любовном действии, как поцелуй, было слишком много отчаяния, которое Кацуки словами не смог бы передать столь чувственно и ярко. В этом прикосновении к губам Момо поняла и его тоску по другу, и усталость от столь жестокого мира, и отвращение к самому себе. То ли она была излишне чуткая, то ли еще что, но они друг друга поняли. Первым прервал поцелуй Кацуки, отвел ее за плечи назад, отстранившись, и закрыл дверь. Повернулся снова к ней, удовлетворенно улыбаясь: — Так ты по мне тосковала? — Очень, — еле слышно ответила Момо, не спуская взгляд с него. Тот сделал шаг к ней и прикоснулся лбом ее лба, потерся кончиком носа о ее нос и взял за руку. — Я утопил Киришиму в море. — Я не пустила отца в особняк. Он усмехнулся, закрыв глаза, и продолжил ранее прерванный поцелуй.

***

Они стояли перед могилой, плечами касаясь друг друга. — Как думаешь, твой друг злится на такие похороны? — Я даже отсюда слышу его радостный визг. Не переживай, он чертовски доволен похоронами: ты приготовила ему оладьи.

— Да, я чертовски люблю оладьи. Это лучшие похороны, чувак.

Никто не услышал одобрения почившего, что бы ни твердил Кацуки.