Паззл

— Ичиго. — Да? — Брат прибудет, сегодня. Это было похоже на приговор. Рукия говорила спокойно, прямо глядя ему в глаза. Рукия говорила — «брат прибудет сегодня», и Ичиго слышал – «попробуй, возрази мне». Иногда с Рукией было глупо и бесполезно спорить. Иногда Рукия вспоминала, что ей уже сто пятьдесят. — Что ему надо? — Какие-то дела на грунте. — У капитана? — Ичиго. Усталость. Ичиго ненавидит слышать в голосе Рукии усталость – потому что это… Это как паззл, в котором силой поставили детальки не на свои места. С трудом, и смотрится неправильно, неверно… Но и вытащить их куда тяжелее. И на свои места они потом встают помятыми и разболтанными. Слышать усталость глубокой старухи в голосе, видеть в глазах, которые прямо, уверенно смотрят на него с девичьего, почти детского лица – невыносимо. — Ладно. — Спасибо. — Нет проблем. — Ага. Помятые детальки встают на место, картинка – потрёпанная и стершаяся кое-где. Цельная. Рукия улыбается. Ичиго не собирался встречать Бьякую. Он просто оказался не в то время и не в том месте. Как и всегда, вобщем-то… Пустой развеивается парой лёгких, почти не заметных взмахов меча. Ичиго встречается с капитаном взглядами. Сенбонзакура в ножнах. Бьякуя кивает. — Куросаки. — И тебе привет. В доме никого нет. Только в комнате на втором этаже, на кровати, лежит тело рыжего мальчика. Странно холодное для спящего. Но почему-то в кухне горит свет. И две чашки – одна с чаем, дорогим, когда-то кем-то подаренным, и вторая – с дрянным растворимым кофе. Поднимаются и опускаются над столом. Сюрреалистика. Глупая и известная даже детям. Они молчат, с тех самых пор как пришли. Просто Ичиго не знает, о чём с ним говорить. Бьякуя же про себя называет его грубияном , но – он гость, так что разговор обязан начать хозяин. Так и молчат. Молчат. И опять… Ичиго не выдерживает. — Что у тебя за дело? — Это не так важно. Спасибо за чай, очень хороший. Бьякуя держит чашку чинно, за ручку, мерно и бесшумно отхлёбывая. И сидит очень прямо. Ичиго греет руки о теплые бока, немного сгорбившись и опираясь локтями о столешницу. Этот паззл кажется очень странным, слишком контрастным. Но все детальки, Ичиго точно знает, лежат правильно, на своих местах. Молчание становится уютным. — Ичиго. Бьякуя впервые, почти впервые зовет его по имени. Бьякуя аккуратно ставит чашку на стол. — М? Ичиго вскидывает голову. Это «м» такое невежливое, такое неподобающее, такое домашнее. Бьякуя удивлен, что его это не злит. Не задевает гордость. Ему тепло. Ему хочется погреть руки, как Ичиго, о теплую чашку. Ему хочется попробовать кофе и узнать, почему он – дрянной. — Покажи, где я буду спать. Ичиго улыбается. — У меня проходной двор, знаешь? Пойдём. В голосе у него нет недовольства, просто немного утомлённая констатация факта. И тепло. Бьякуя не успевает отдёрнуть руку и безнадёжно всё испортить. Ичиго хватается за неё, бесцеремонно тащит капитана наверх. У Бьякуи на лице застыло удивленно-непонятное выражение. Надтреснутая маска. А руки у Ичиго так и не согрелись. — Здесь. Лишних комнат в доме Куросаки нет – зато есть лишние футоны. Ичиго, когда расстилал его у себя в комнате, сомневался, что Бьякуя захочет спать на нем. Да ещё с ним в комнате. Он же аристократ. Но Бьякуя только кивает, почти благодарно. — Знаешь… — Думал, потребую шикарные апартаменты? Ичиго кажется, что у него галлюцинации. Потому что Бьякуя почти улыбается. Немного насмешливо, немного грустно. Сколько ему лет? От маски отваливается кусок. — Я сплю на футоне. — Прости. — Не стоит. — Там… В гостиной книги есть, хочешь – бери. — Спасибо. В это время, на закате, Пустые появляются чуть ли не чаще, чем ночью. Когда у Ичиго появилась привычка сидеть на крыше, ожидая их появления? Хотя, возможно, ему просто нравится наблюдать за закатом. Он помнит, как один раз пожаловался маме в детстве, что его дразнят «рыжим». Мама улыбнулась. «Солнце тоже рыжее, разве это плохо?» Ичиго любит солнце. А ещё любит просто бездумно лежать на крыше, глядя в пламенеющее небо. Где-то там, наверху – Сейретей. Его не видно. — Ты любишь созерцать? Бьякуя стоит в паре шагов, глядя в небо. Не щурясь. — Нет. — Нет? Ичиго прикрывает глаза рукой. — Я люблю солнце. — Луна прекраснее. — Она мёртвая. — Я тоже. Бьякуя переводит взгляд на Ичиго. Спокойный и прямой – но не как у Рукии. Бьякуя будто чего-то ждёт. Ичиго отвечает таким же. В паззле, кажется, что-то не так. Какая-то пара деталей оказалась настолько похожа, что он и не заметил, как перепутал их. Надо же. А Пустых почему-то нет. Ни одного. Солнце почти село. — Пошли в дом. — Пойдём. Ичиго делает уроки, Бьякуя – читает какой-то томик со стихами. Горит только лампа на столе, но на предложение включить свет капитан качает головой. Ичиго жмет плечами, возвращаясь к перипетиям решения задачи. Окно открыто, всё ещё чувствуется запах солнца и весны, доносятся тихие шелесты и шорохи. Изредка – звук проезжающей машины. Это такая тишина. Бьякуя с шелестом переворачивает страницу. — Вечерним вьюнком Я в плен захвачен... Недвижно Стою в забытьи. — Что? — Хокку. Басё. Когда он служил в моём отряде, я не знал, что он поэт. Ичиго откладывает ручку, потягивается. Разминает шею. — Зачем это? Бьякуя не отвечает. Просто поднимает взгляд, такой же, как на крыше. Закладывает страничку, кладёт на одеяло старенький томик. Одним плавным движением встаёт на ноги. Делает шаг, оказываясь рядом – комната маленькая. — Дай руки. — Зачем? — Просто дай. Ичиго протягивает руки. Бьякуя аккуратно берёт их в ладони. Осторожно растирает. Каждую по очереди, ладони, пальцы, между пальцами… Щекотно и немного напрягает. — Ты?.. — Холодные. У Бьякуи очень задумчивый голос. И глаза – спокойные, взрослые. Ичиго в свои шестнадцать тоже выглядит взрослым, но – ребёнок, такой ещё ребёнок… Он прикрывает глаза. У Бьякуи руки тоже холодные, но он так старателен. В свете лампы на его лице резко обозначаются скулы, и он кажется намного старше. А если смотреть вот так – чуть наклонив голову, то такой, как обычно. Это странно, но Ичиго почему-то кажется, что «неправильные» детальки он почти нашёл. Бьякуя поднимает взгляд. — Совсем легла на землю, Но неизбежно зацветет Больная хризантема. Ичиго не любит хокку. Совсем. Они отрывистые, пространные и, что называется, понимай как хочешь. В них нет определённости, чёткости, действия – всего того, к чему Ичиго привык. Но у Бьякуи размеренный, низкий, глубокий голос – его можно слушать и слушать, что бы он ни рассказывал. Даже хокку. — Хризантема? — Да. Бьякуя берёт его за запястья и тянет на себя, прося-приказывая встать. Ичиго терпеть не может чьих-то приказов. Терпеть не может. Встаёт сам, резко, порывисто. Сталкивается губами с Бьякуей. Вздрагивает, отшатывается, открывает рот, чтоб извиниться. А капитан тянется за ним. Слишком близко. Слишком лично. Ичиго не привык кого-то так подпускать. Странно. Почти страшно. Почти… Волнующе? А ещё – у Бьякуи очень холодные губы. Очень спокойные и уверенные, но холодные. Он прикусывает нижнюю губу, обветренную и потрескавшуюся, открывает рот, превращая поцелуй в откровенно неприличный. Это не противно, как Ичиго ожидал, но странно и мокро. Неожиданно уютно. Ичиго хочется захихикать – всё это до того нелепо, забавно… Целоваться с Бьякуей Кучики. Чёрт. И ведь это его первый его раз, который был должен был быть… Ну, с девушкой хотя бы. А не с мёртвым капитаном мёртвого отряда, в котором служат давно умершие и сгнившие под землёй поэты. Как смешно. А Бьякуя уже не держит его запястья, обняв за талию. Ичиго чувствует, как больно впивается в бедро край стула. Упирается руками Бьякуе в грудь, отстраняя. — Что ты делаешь? — Я тебя целую, Куросаки Ичиго. Бьякуя невозмутим и спокоен. Так чертовски странно слышать это «я тебя целую». — Мне неудобно. — Тебе страшно? — Пфф. Конечно, нет. — Ты позволишь? — Что? Бьякуя не отвечает, только отходит в сторону и слегка подталкивает Ичиго к кровати. Он садится на немного неаккуратно застеленное покрывало. Поднимает взгляд. — Ты меня хочешь? — Нет. — Тогда зачем? Бьякуя вздыхает, садясь рядом. Снова тянется к нему. Едва чмокает в губы, опускает голову, целуя шею. Слегка касается пальцами затылка, подсказывая запрокинуть голову. — Бьякуя, нет. — Да, Куросаки. Обнимает, заваливает на кровать. Ичиго не сопротивляется, совершенно расслабившись под ним. Почему? Ему кажется, что чьи-то очень холодные пальцы аккуратно выковыривают кусочки паззла из неподходящих мест. Куда аккуратнее, чем он сам мог бы, и картинка в результате не должна смазаться. Ичиго обнимает Бьякую в ответ, гладит по волосам. У него свежий, чистый запах. Если уткнуться ему в шею, это чувствуется особенно сильно. Он холодный, и Ичиго мёрзнет. — Холодно. — Сейчас. Бьякуя спокойно, методично раздевается сам, сев на кровати, потом – раздевает Ичиго. Тот смотрит недовольно, но попыток воспротивиться не предпринимает. После – тянет капитана к себе, прикрыв глаза. Какой же он холодный. — Я мёртв, Куросаки. Это нормально, что те, кто мёртв – холодные. — Я знаю. Замолчи. — Да. А Ичиго – тёплый. Горячий даже. Бьякуя осторожно гладит его тело кончиками пальцев, почти лениво целуя шею, щёки, за ушами, надавливает пальцами на соски, твёрдые не то от холода, не то от возбуждения. Тот в ответ начинает дышать чаще, неуклюже пытается что-то делать и сам. Запоминает, что делает Бьякуя, учится. Потом – Ичиго судорожно выдыхает, обхватывая любовника руками, ищет что-то, что отвлекло бы от боли. Больно. Больно-больно-больно. — Тихо, Ичиго. Бьякуя его целует. Почти целомудренно, успокаивающе. Холодно. Ичиго надоело. Он целует в ответ, неумело, страстно, жарко, мокро. Кусает чужие губы. Жарко. Бьякуя вздрагивает. — Двигайся уже. Бьякуя пытается медленно, нежно, чтобы Ичиго не было больно. Черта с два. Податься вперёд, поцеловать снова, обхватить за шею руками, за талию – ногами. Выгнуться, потереться о твёрдый живот. Пусть больно. Ичиго не позволит, чтоб Бьякуя даже в постели казался ожившим мертвецом. Он не стонет, просто дышит. Очень часто, глубоко, шумно. Ичиго раздувает огонь. Занимается пламя. Им не холодно. Паззл – собран. …А утром они оба пьют кофе, и Бьякуя находит его и вправду крайне дрянной вещью. Потом — просит налить ещё.