Черника и апельсин

Лучше синица в руках, чем журавль в небе… Так же вроде пишут в этих книжках? Но вот беда: бумажные журавлики Кагами никогда не взлетали. Она раскидывала их по полупустой комнате, и лишь одного позволила себе выпустить в окно, чтобы увидеть, как порыв мартовского ветра уносит оригами в сторону, а после роняет в лужу. Роза, подаренная Адрианом, засохла и роняла истончавшиеся лепестки на раскрытую книгу. В своей тоске, похожей на неизлечимую болезнь, Цуруги не могла решить, кто она — безжалостно снесённый ветром бумажный журавль, неотвратимо тонущий в грязи, или эта роза, потерявшая свои корни и вынужденная медленно умирать в заточении. Маринетт же считала, что Кагами похожа на вулкан. И это сравнение льстило девушке, заставляя улыбаться чуть шире. Дочка пекарей была полна сюрпризов. Она не теряла оптимизма, умудрилась сохранить его даже в тот день, когда Агрест отверг её чувства. — Сказал, что мы всего лишь друзья, — с едва уловимой печалью пересказывала Дюпен-Чен. — Ну и дурак, — проворчала подруга. В глубине души радуясь, что теперь у них с Адрианом всё точно получится. — Главное, что я призналась, — отвечает Маринетт и заливается смехом, не замечая, с какой нежностью смотрят на неё темные глаза подруги. С нежностью и победой.

***

Их отношения продлились недолго. Если точно, то ровно неделю. Целую неделю пустых слов, обещаний, красных роз, источавших приторный аромат и поцелуев — пылких, но бесчувственных. Всего лишь неделя на то, чтобы Цуруги могла насладиться, как нежно шепчет Адриан её имя, выдыхая то в её волосы. Всего лишь семь дней, из которых только один был полон настоящей страсти. Руки Кагами оказались холодными. Они проворно расстегивали рубашку на Адриане, заставляя того чуть морщиться от ощущения льда на своей коже. Губы Кагами наоборот — обжигали. Целуя его бледную шею, и опускаясь всё ниже, их огонь вызывал сладкую судорогу. Адриан позволил ей стянуть с него брюки, безропотно смотрел, как сама девушка стаскивает с себя блузку через голову и усаживается на него сверху. Она двигалась на нём медленно, будто желая помучить. На самом деле пыталась определить, чем отличается с таким трудом завоёванный член Агреста от других, успевших побывать в ней. Но она забывала эти ненужности, когда вглядывалась в его лицо — такое родное, с правильными до тошноты чертами, в ту минуту выражавшими тонкое удовольствие. Сдержанный, идеальный почти во всём мальчик. Он был так же сдержан в любви. И Кагами всё время казалось, что зелёные глаза избегают смотреть в её, будто специально он их прикрывал всякий раз, стоило ей прикоснуться. Цуруги была близка к чему-то очень приятному, с чем ей ещё не приходилось сталкиваться. Бёдра сводило от усталости, но она едва ли замечала эту ерунду. Она как никогда ранее была близка к оргазму, о котором раньше только слышала. Кагами высматривала в лице мужчины под ней хоть намёк на схожую с её — страсть. И отыскала ли? Прозрачно-лиловые веки Агреста затрепетали, длинные пальцы с силой вцепились в её бёдра, и с губ Адриана сорвалось короткое. — Миледи… Кагами медленно слезла, тяжело дыша, убрала короткие волосы с лица. Она неторопливо надела блузку и нашла под кроватью своё бельё. Неудовлетворённая, сбитая с толку — она старалась не смотреть на молодого человека, стыдливо натягивающего штаны. — Извини, — проронил он в полной тишине. — Я… Губы Цуруги скривились в ядовитой усмешке, зрительно становясь ещё тоньше. — Как это глупо, Адриан, — выпалила она. Конечно, он до сих пор грезил об этой своей Миледи. О своём красно-чёрном, бескрылом жуке. Глупый мальчишка. Кагами ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Оглушающе спокойно.

***

Маринетт знала, что они встречаются. И пусть ей и было чуточку неприятно, но больше от того, что подруга не посчитала нужным рассказать это ей лично. В остальном — не ощутила ничего. И вот, Кагами сидит у неё на кровати, хмурится и потягивает приторное ежевичное вино. Подруга по несчастью, просто подруга и девушка, всегда недооценивающая себя. Нет, она знала себе цену, во всяком случае умела добиваться своего и так же легко — уходить. Отпускать ненужное. Маринетт отбирает у Кагами бутылку и укоризненно цокает языком. — Хватит тебе… — почти ласково произносит она. Кагами со стуком ставит пустой бокал на трюмо и обращает взгляд шоколадных глаз на Мари. — Мы переспали с ним, — Дюпен-Чен недоуменно округляет глаза. — С Адрианом… Маринетт улыбается. — Ему повезло, — и тянется к бутылке, отпивая сладко-пряную жидкость прямо из горла. — И я его бросила, — продолжает Цуруги, пожирая взглядом лицо бывшей соперницы. Та усмехается и садится рядом. — Неужели он так плох? — заговорщически шепчет Мари. Кагами слышит её цветочное дыхание совсем рядом, и не знает, что ответить. — Да. К тому же — всё ещё любит другую, — девушка фыркает. Маринетт замечает след от поцелуев на тонкой шее подруги — и чувствует себя странно. Последнее время она часто ощущает себя неправильно. И совершает неправильные вещи. Например, поддевает тонким пальчиком подбородок Кагами и смотрит той прямо в глаза. Проваливаясь в их теплую глубину, как в кроличью яму. — Он тебя не достоин, — сладко шепчет она. И мягко прижимается к обжигающим губам Кагами. Их языки сплетаются в чувственном танце, и когда кончик языка Маринетт касается нижней губы Цуруги, у последней вырывается тихий стон. Адриан целовался не так. Его губы отзывались неохотно, сдержанно… А губы Маринетт заставляли желать большего. Усмехнувшись сквозь поцелуй, Дюпен-Чен легко опрокинула Кагами на подушки, любуясь ещё больше потемневшими от желания глазами подруги и растрёпанными чёрными волосами. — Что ты творишь? — вопрошает Цуруги, пока Мари атакует её шею, плавно переходя на мочку аккуратного уха. — А на что это похоже? — интересуется Дюпен-Чен и накрывает губами изящные ключицы. У Кагами — тёмные глаза, напоминающие Маринетт шоколадный ликёр. И пахнет от её кожи всегда чем-то цитрусовым, не апельсином ли? У Кагами россыпь веснушек, похожих на звёзды, и волосы, как самый дорогой шёлк. Двигается та плавно, грациозно, напоминая кобру. Маринетт нравится слушать её прерывистые вздохи и протяжные стоны. Ей нравится ощущать женские пальцы в своих волосах, пока она целует Кагами туда, где ещё ни один любовник не смел прикасаться губами. Она никому не позволяла. Маринетт красива, как майское утро. От неё едва-едва пахнет жимолостью и жжёным сахаром. Её пальцы, нежные, чуткие — часто в уколах от игл, булавок и прочей ерунды. Но Кагами трепетно целует её кисти рук и каждый палец по отдельности, выражая этим свои чувства. С Маринетт просто. И самое главное, не нужно всё время казаться сильной, несгибаемой, будто сделанной из железобетона. Маринетт обнимет, крепко-крепко и поцелует куда-нибудь в макушку. Она будет напевать всю ночь колыбельные, пока не уснёшь. Кагами обретает свободу, и больше не сравнивает себя ни с журавлями из бумаги, ни с рассыпающейся в пальцах розой. Заглянет в её летние глаза, синие, что черника — да и успокоится. И губы сами растягиваются в улыбке, когда Мари восхищается, глядя на её бумажных птиц. Такая простая, незамысловатая, но ослепительно-яркая, от одной лишь её улыбки у Цуруги плавились ледники на сердце, и что-то колючее в душе — постепенно становилось мягким, почти невесомым, как пух. А в руках Маринетт журавли всё-таки взлетели. Кроме одного — его было решено оставить. На память.