Вены

Гилберт должен чувствовать триумф. Гилберт усмехается победно, гордо смотрит на Австрию. Но Австрия не смотрит на него. Австрия зажимает рот ладонью и сверлит взглядом светлую макушку его нового брата. Гилберту это не нравится. Во-первых, потому что этот мальчишка — его собственность. Во-вторых, потому что Австрия — ублюдок. И в-третьих, потому что Гилберт не приемлет, чтобы какой-то ребёнок затмевал его в такой момент. Поэтому он подходит к мальцу, крепко сжимает его плечо, несмотря на то, что ребёнок испуганно вздрагивает, и загораживает собой. Вот теперь взгляд Родериха адресован ему, и горит он ненавистью и презрением. — Мы здесь закончили. — победоносно усмехается Гил. — Забирайте малого и поехали. Германия пристально глядит на его ладонь на своём плече, и, несмотря на то, что ему всего несколько минут, кажется, понимает, что жест лишён всякой ласки. Это не страшно, думает юное воплощение. Вот этот человек будет заботиться обо мне и любить. Германия искренне клянётся делать тоже для него. Он дружелюбно оглядывает всех вокруг себя, и, хотя он не знает, почему так печален тот человек, что так пристально смотрел на него, он очень хочет помочь ему. Поэтому выглядывает из-за ноги Пруссии и, ласково глядя на Родериха, произносит: «Не плачь, всё будет хорошо». Родерих замирает, и сердце его сжимается от боли — малыш так сильно похож на Священную Римскую империю, и от бессилия — потому что ему искренне жаль бедное дитя, оказавшееся в лапах Пруссии. Гилберт хмурится, резко отпуская его плечо, переводит холодный взгляд на Германию и уничтожающе говорит: «Не помню, чтобы разрешал тебе говорить, тем более от лица Германской империи. В ответ, он читает в огромных наивных голубых глазах рассеянность и непонимание. Гилберт фыркает, сжимает маленькую хрупкую ладошку в своей и буквально тащит Германию за собой, не особо заботясь о том, что ребёнок за ним не успевает.

***

Они едут в карете. Людвиг пока не очень понимает что он такое и какова его роль, но ему так хорошо! Он не отрывается от стекла, глядя в маленькое окошко, слушает крики кучера и ни о чём не волнуется. Гилберт сидит напротив, мрачно наблюдая за ним. — Эй, ты, — холодно зовёт он, подпирая щёку ладонью. Германия с лёгкой улыбкой смотрит на него. — Как тебя зовут? — Людвиг. А тебя как? — с любопытством спрашивает Германия. Пруссия смеривает его тяжёлым взглядом. — Запоминай, Германия. Меня зовут Гилберт Байльшмидт. Ты носишь мою фамилию и живёшь на моих землях. Ты второе воплощение великой Германской империи. Всё, что я говорю следует тут же беспрекословно выполнять, за неподчинением последует наказание. Я ясно выражаюсь? Людвигу становится не по себе. Он не понимает, почему Гилберт так холоден с ним, и решает, что это потому что они плохо знакомы. Он хочет, чтобы этот строгое воплощение улыбнулось и потому улыбается ему настолько искренне, насколько вообще умеет. Пруссия хмурится. — Ты видишь что-то смешное в моих словах, Германия? Улыбка гаснет. Людвиг мотает головой, отводит взгляд, пытаясь проанализировать ситуацию. Он прижимает ладошку к груди, там, где нестерпимо жжёт какое-то неприятное чувство. — Гилберт? — робко зовёт он. — М? — Пруссия бросает на него скучающий взгляд. Людвиг сцепляет руки в замок, прикусывает губу. — Ты мой папа? — совершенно серьёзно спрашивает Германия, стремясь понять, кем же это воплощение ему приходится. Пруссия изумлённо смотрит на него, а потом хохочет. — Нет. Можешь звать меня братом, — едко отвечает он. — - Папочка тебе по статусу не положен. Людвиг молчит, потому что не понимает, что ещё за дурацкий статус, и почему ему не положен папа, но послушно кивает. Он очень-очень хочет понравиться строгому воплощению. — Хорошо… Брат. Пруссия резко отводит взгляд. Ему становится неуютно под взглядом голубых глаз, благо, они уже заехали во двор. Гилберт резко открывает дверцу, стоит карете остановиться и выбирается наружу. Людвиг спешит за ним, но замирает, вцепившись в ручку дверцы. Он боится спрыгнуть вниз, но боится и попросить помощи — подножка высоко от земли. Он с надеждой смотрит на Гилберта. Гилберт приподнимает бровь. — Вылезай. — Я… Я не могу. — смущённо отвечает Людвиг. Ему действительно страшно. — Я помогу, ваша светлость, — мягко произносит кучер и тянется к Людвигу. — Нет. Людвиг удивлённо смотрит на брата. Тот складывает руки за спиной, насмешливо глядя. — Я сказал — вылезай. — Но… — неуверенно возражает Людвиг, и тут же умолкает под тяжёлым взглядом алых глаз. — Ты не слышишь меня, Германия? — холодно спрашивает Гилберт. Людвиг, краснеет, беспомощно глядя. — Только не говори мне, что я породил труса. Неприятное чувство в груди разрастается. Кучер бросает ему сочувствующий взгляд. Людвиг шмыгает носом, зажмуривается и спрыгивает вниз. — Надо же, я даже не успел состариться. — фыркает Пруссия, разворачиваясь на каблуках. — За мной. — Ты молодец, малыш, — едва слышно шепчет кучер и ласково поглаживает его по волосам. Людвиг улыбается ему, благодарный даже за такую малую толику ласки и бежит за братом. Замок страшный и тёмный, по мнению Людвига. Газовые лампы были совсем тусклыми и светились плохо. Казалось, что из-за угла вот-вот выскочит чудовище, — маленький Людвиг ещё не знал ни про ведьм, ни про оборотней, ни про вампиров, но он легко воображал себе других монстров, его личных, пугающих только его, названия которым он мог давать и сам. А впереди шёл Гилберт, который казался ему сейчас безграничны оплотом спокойствия и защищённости. — Брат, — жалобно протянул он, стараясь прижаться к его спине, словно желая стать с ним единым целым, (и, теоретически, это было вполне возможным). Гилберт закатил глаза, однако должного раздражения не почувствовал. Малец, вообще-то, если подумать, был его собственной кровью и плотью, и уже одно это делало его особенным. — Братик, пожалуйста, — печально вздохнул Людвиг, отчаянно не поспевая за ним. Гил резко замер, ошеломленно распахнув глаза. Виной всему был отклик, который он выдал, даже не успев обдумать чужой зов. Он остановился, и первое, что он почувствовал — вину. Он не был уж совсем бесчувственным ублюдком, и видел, что его новому брату страшно. Вторым чувством, возникшим у него, была злость. Не на мальца, а на себя. Гилберт не собирался его баловать, не собирался идти на уступки, и уж точно, щенок должен был знать где его место. От последней мысли чувство вины обострилось. За то время, пока он стоял, его догнал Людвиг, который благодарно взглянул на него, решив, видимо, что Гилберт остановился подождать его. Маленькие пальчики робко обхватили его ладонь. Взгляд, каким смотрел на него Германия был взглядом ласкового щеночка, любящего своего хозяина несмотря на то, что последний наступил ему на хвост. Это было тем, что смутило его. Всё, что почувствовал в тот момент Гилберт — тёплая искра будущего сильного чувства. Но этого хватило, чтобы он также осторожно сжал его ладонь и повёл его за собой. Гилберт открыл дверь спальни. Людвиг открыл новый мир.