От вашей дружбы веет двадцатью годами брака

      Если честно, Гэвин никогда не задумывался о том, что творится в его жизни, и предпочитал, ну — плыть по течению. Это было хотя бы ненапряжно: с любыми помехами всегда можно было разобраться прямо на месте, да и вообще — Гэвин не стратег, чтобы рассчитывать там на овердохуя шагов вперед, а вот думать по ситуации, особенно по критической, у него выходило… неплохо. Так сказал Аллен в тот единственный раз, когда все же позволил себе взять Гэвина на операцию; похлопал по плечу, тут же ухмыльнувшись на возмущенно болезненное шипение, — а потом добавил, что несмотря на это, чтобы я тебя в радиусе километра от своей группы не видел, понял? Гэвин еще тогда спросить хотел, мол, а как тогда огневая поддержка полиции, тыры-пыры — не успел. Отключился, накачанный обезболом, а потом как-то неловко было вспоминать, что ли. Неприятно.       Напряжно.       А вот Коннор был ненапряжный, прямо как он любил.       Гэвин это отметил; записал в свою мясную карту памяти, высек Кровавым пером где-то на лбу и каждый день читал в зеркале — правда, не это, а очередной голостикер, повисший там ядерно-желтым пятном. Обычно на нем было написано что-то вроде молоко прокисло или блять, детектив, купите вы уже второй набор полотенец — Гэвин паскудно ржал, выдавливая пасту на щетку, а потом перемазанными-мокрыми-мыльными пальцами стряхивал записку в виртуальную корзину.       Ибо нехуй тут всяким железкам указывать ему в его же доме.       Коннор был ненапряжный: ненапряжно вписался в коллектив, ненапряжно появлялся из ниоткуда на общих вызовах, ненапряжно отирался в ближайшем темном углу на корпоративах. После революции же что было: новые законы, новые права, новая Конституция, и все это плясало в диком хороводе времени и преступлений разнообразнейших мастей; Гэвин за эти два месяца насмотрелся такого дерьма, какого за всю службу в полиции видел от силы раз десять, а может и вообще не видел. Коннор, опять же, ненавязчиво был рядом — чистый, сияющий, с каменным еблетом и свежим платком.       Гэвин подозревал, что Коннор после первого раза — убийство детской модели андроида, пластиковые кишки, разметавшиеся по всей комнате, как гирлянды, и такие же переливающиеся и искрящиеся в свете фонарей — побрезгует. И скажет, противно так: можете оставить себе, детектив — но нет. Платков всего было три, они шли в определенном порядке и всегда пахли совершенно одинаково, каким-то дешевым кондиционером с ароматом «альпийская свежесть».       Гэвин не жаловался.       А затем — прям впритык, как-то ожидаемо-неожиданно, когда вроде понимаешь, что оно скоро, а когда «скоро наступает» — то наступает пыльным мешком по голове, не иначе.       Рождество, короче.       И Новый год.       А кто дежурит в ночную на Рождество и Новый год после корпоратива? Правильно: самые активные, бессемейные и андроиды. Гэвин попадал в первые две категории, Коннор — во все три; Гэвин сидел в темном углу с зерошной колой и хмуро смотрел, как надираются прочие сотрудники отдела, а Коннор ненавязчиво так подсел к нему и не менее ненавязчиво утянул банку из рук: — Вы проявляете сегодня удивительное благоразумие, детектив, — улыбнулся. Гэвин подумал, что Коннору идет эта улыбка — мягкая и легкая, даже искренняя. Вроде. — Вы ведь знаете, что Хэнк не остается на дежурство? — И ты не представляешь, как я этому рад.       Коннор дернул уголком губ: — Вы настолько ненавидите его? Вы ведь знаете, что Хэнк… — Не знаю, — отрезал Гэвин. Вздохнул. — Нет, не ненавижу. Просто его пропитая рожа по всем праздникам успела мне остоебать за эти три года — а так пусть хоть продохнет дома. Порох в пороховницах — это, конечно, заебись, вся хуйня, но ведь люди с годами не молодеют, и он — не исключение.       Коннор кивнул, и на этом его реакция кончилась.       Они так и просидели остаток общего веселья; помогли самым ответственным (и трезвым) с общим приведением опенспейса в порядок, потом еще раз помогли — андроидам-уборщикам. Те смущенно рдели диодами и немножко истерично пытались отказаться — но хотя бы не бились лбами обо все доступные углы, и то радует.       Ночь выдалась спокойной; убойный отдел не делили этаж с другими, и поэтому было… тихо. Коннор сидел у себя за столом и что-то сверял в двух документах, открытых на терминале. Гэвин, поддавшись очарованию, в нуль убавил звук на телефоне и добил уровень в тетрисе, с которым мучился последнюю неделю.       Уходя — уже утром — домой, Гэвин обернулся в дверях и тихо позвал: — Эй… Коннор!       Он знал, что Коннор его услышит; в отделе были только Фаулер и позевывавший у кофемашины Крис, у Коннора был охуенный вшитый слух, а обычный дневной шум только-только начинал пробуждаться, стартуя с гудения ламп и легкого потрескивания всей остальной электроники.       Коннор обернулся: — Да? — Клево посидели, — Гэвин показал большой палец; Коннор удивленно приподнял бровь, но Гэвин видел, как дрогнули уголки его губ. — Ну, в смысле, на корпоративе. И ночью. Короче, не такое ты уебище пластиковое, как я думал. — Это своеобразная благодарность за платки? — уточнил Коннор. — Окей, был не прав, прости, ты все то же уебище.       Коннор засмеялся: — Мне тоже было приятно с вами… помолчать. Детектив.       Гэвин махнул рукой и отвернулся.       Скрывая улыбку.       Следующее дежурство прошло так же; затем у них как-то совпал график ночных (хотя совпадением в полном смысле это не было — Коннор дежурил ночью раза в два чаще даже Гэвина, у которого было самое большое количество ночных — не считая Коннора, опять же), потом не как-то, а потом каждая ночная смена Гэвина выпадала на смену Коннора.       Гэвин, опять же, не жаловался.       Дежурить с Коннором было… ненапряжно — большую часть ночи они молчали, каждый за своим столом, но их столы были достаточно близко — и казалось, что они молчали не по-отдельности, а очень даже вместе. Уютно так молчали, красиво. Гэвину нравилось.       Пока в один момент Коннор не проронил — ненавязчиво, ага, он вообще, сученыш, все делал ненавязчиво: — Фактически, сейчас я живу в Департаменте, — на недоуменный взгляд Гэвина пояснил. — К вашему интересу о том, почему наши дежурства совпадают. Я просто напросто не ухожу никуда ночью. — Ну нихуя себе, — пробормотал Гэвин. Уши предательски потеплели — уши вообще всегда выдавали Гэвина, потому что щеками Гэвин краснеть не умел. Вот ушами — ушами умел, и шеей в особо запущенных случаях, и плечами — если совсем все плохо, если вот только лечь и сдохнуть прямо тут от стыда. — А с чего ты взял, что меня это интересует? — Слышал ваш разговор с офицером Чень.       Уши, кажется, занялись адским пламенем и плавиться стали, как воск свечной. И воск этот — на шею, на шею, жирными такими обжигающими каплями. — Ясненько… Стой, — Гэвин аж развернулся на стуле. — Ты ж со стариком жил! — Коннор кивнул. — И что? — И ничего. Теперь не живу.       Разговор в голове у Гэвина застрял; он ходил с ним на уме весь выходной и весь рабочий день — от момента, когда неуверенно поставил ногу на первую ступеньку просто бесконечной лестницы (лифт не работал, зараза!) до момента, когда особо ни на что не надеясь потыкал большую квадратную кнопку со стрелкой вниз. Прислушался — техников, похоже, днем никто так и не вызвал — и развернулся обратно в опенспейс. — Эй, ты это, — Гэвин завис на пороге; угрюмо сунул руки в карманы «кенгурятника», качнулся с пятки на носок. — Манатки собери, там. Шнур от зарядки, любимую кружку для тириума, не знаю. И пошли. — Куда пошли? — Коннор недоуменно моргнул; по-осеннему совсем зажелтел диодом, и Гэвин тоскливо передернул плечами — рассвет весны только-только маячил на горизонте обещанным синоптиками потеплением, а это же грязь, сырость и вообще — брр. Гэвин воду не любил и особо ни от кого этого не скрывал. — Домой ко мне. Ебать тебя будем.       Диод нервно сорвался на красный: — Детектив, — осторожно начал Коннор, — вы же знаете, что моя модель… — Вообще-то не знаю, но так даже интересней, — Гэвин посмотрел на Коннора. Не удержался — заржал. — Да успокойся! Шучу я. У меня двушка съемная, я так-то соседа полгода ищу, наверное, как Крис к своей ненаглядной, читай залетевшей, свалил. — Офицер Миллер женился только из-за беременности его девушки? — Да какой там, — Гэвин закатил глаза. — По любви, конечно. Да только если бы не давшая осечку спираль — он бы еще года два телился, а тут, так сказать, пинок в задницу. Для ускорения. И ты давай, поторапливайся, или что, мне тоже залететь нужно? — Я на вас все равно бы не женился, — с уморительно серьезным лицом сказал Коннор. — Ага, ты бы замуж вышел, — фыркнул Гэвин. — Булками шевели!       Коннор зашевелил; сгонял в раздевалку при спортзале, вернулся с небольшой картонной коробкой. Положил на нее сверху карманный рабочий терминал — личный, конечно, который у каждого сотрудника был. Смахнул со стола все голостикеры — обернулся: — У вас же есть… — Есть. — А манер, очевидно, нет.       Гэвин снова заржал.       Вот как-то так — ненапряжно и ненавязчиво — Коннор стал частью повседневной жизни Гэвина.       В этом, в общем-то, оказалось довольно большое количество плюсов: во-первых, Коннор ответственно платил половину суммы арендодателю, хотя воды и света явно потреблял поменьше Гэвина — Гэвин от силы раза три видел, чтобы у Коннора в комнате вообще горел свет. — Хватает с улицы, — лаконично ответил Коннор. — Улучшенный модуль ночного зрения, передовая разработка. — А ты любишь хвастаться своей начинкой, — заметил Гэвин. — И вообще, хвастаться. Ты же в курсе, что нарциссизм — это не ок? — Не меряйте меня по себе, детектив, — сказал гордо и хлопнул дверью — негромко и вежливо, потому что иначе она не закрывалась.       Во-вторых, у них появился график уборки, в основном проходившей в коридоре, ванной и на кухне; потому что в хаосе Коннора не то что Гэвин — сам черт ногу сломит, а потом ещё и пристыженно выслушает лекцию о том, почему все именно так валяется на полу и почему ему не нужно было это вообще трогать. Гэвин однажды нарвался — проникся уже на секунде десятой, а под впечатлением был две недели точно. Даже чуть не заорал Андерсону — мол, не трогай, оно тебя сожрет! — но вовремя прикусил кончик языка и злорадно уставился на то, как Андерсон ищет какую-то мелочь на столе.       И тогда Гэвин понял, что мягко отделался ещё — наверное, потому, что у Коннора чувство вины свербило. Ведь, вообще-то, это он первый в вещи Гэвина полез, и Гэвин его так и нашел — зависшим посреди комнаты с допотопным — материным еще — пылесосом в руках, бессмысленно смотрящим на любимое постельное белье Гэвина — бархатно-синее, с золотыми крылатыми снитчами.       Белье было подарком Тины на предыдущий Новый год — у них у обоих как раз был двухдневный выходной после сочельника, и они устроили марафон фильмов по Гарри Поттеру. Тине Гэвин вручил официальный мерчевый шарф — слизеринский, конечно, а то за кого вы его принимаете — а Тина вот. Расстаралась.       Нашла же где-то.       О предпочтениях Гэвина Коннор даже не заикнулся. Походил пару дней задумчивый; затем, ночью, пока Гэвин вдохновенно жевал бутерброд, помечая постепенно складывающиеся в единый пазл улики желтым текстовыделителем, вошел на кухню. Тихо, как кошка — и нарочно громко хлопнул ладонью по выключателю, заставив Гэвина вздрогнуть и уронить стилус: — Каков практический смысл превращения спички в серебряную иголку? — Чего? — не понял Гэвин.       Коннор сел напротив; сложил руки на столе, будто примерный школьник, и внимательно посмотрел Гэвину в лицо. — Вы прекрасно слышали вопрос, но я могу повторить его, если вы желаете. — Я не понял, к чему вопрос и с чего ты вообще решил его задать. — На первом занятии по трансфигурации профессор МакГонагалл дает задание превратить спичку в серебряную иголку, — пояснил Коннор. — Я не понимаю, каков практический смысл этого задания. Почему студентам не была дана хоть какая-то теория? Почему в книге отсутствует теория в целом? Ни на одном уроке не объяснялось, как работает магия, просто давалось заклинание и движение палочкой… — У нас математик тоже был тем еще уебком, который не давал теорию, — ухмыльнулся Гэвин. — Давал формулу и самостоятельную, а потом весь класс тянулся к нему в субботу, для того чтобы исправить двойки. Так что поведение МакГонагалл, в некотором роде, имеет место быть, — затем спохватился. — Так ты что, прочитал?       Коннор кивнул: — Только первую, — и, неловко помявшись, — а можно мне… ваши? — Книги? — Книги, — Коннор сделал странное движение руками — то ли колдовал, то ли описывая неровную окружность, потирая собранными в щепоть пальцами, — они… приятные. На ощупь. Страницы. Картон обложки. Незаметное для человека различие поверхности бумаги с чернилами и без чернил. — Это ты меня так неполноценным обозвал? — уточнил Гэвин. Улыбнулся. — Да Бог с тобой, бери, читай. Не за что.       Коннор сделал удивленные глаза: — Оно обладает базовой вежливостью! — почти незаметно склонился всем корпусом вбок — ровно настолько, чтобы прихватка, которую Гэвин швырнул ему в голову, даже не задела. — Вот уебок, а! — рыкнул Гэвин; Коннор засмеялся и по-быстрому ретировался из кухни, захлопнув дверь.       Вторая прихватка врезалась в нее и грустно упала на пол.       В-третьих, Гэвин в душе не ебал, что это такое в Конноре проснулось — зачатки программы домохозяйки или таки благодарность за предоставленное жилье, но у Гэвина появилось нормальное питание. Домашнее. Обычно жутко пересоленное, или пригорелое, или вообще — вместе.       Но домашнее. Для него.       Ей богу, Гэвин чуть не посолил дополнительно этот хренов — первый — омлет своими слезами.       Впрочем, Коннор быстро учился; яичница у него стала выходить просто великолепно уже спустя две недели, когда Гэвин посоветовал не солить ее вообще. Гэвин особо соленое не любил и много куда соль не сыпал вообще; Тина честно шеймила его за это, и за то, что с остротой для Гэвина переборщить было невозможно. На третьей неделе яичница обзавелась легкой присыпкой из красного перца, и Гэвину даже начало казаться, что он немножечко в раю.       Ровно до того момента, пока Коннор не решился переходить к чему-то посерьезнее.       Гэвин припозднился домой; их с Крисом выдернули на вызов под самый конец смены, в подворотню к какому-то то ли алкашу, то ли торчку, то ли бомжу, сдохшему от пера в бок. Может, кто из дружков пришил, может, у кого-то занял бабла и не вернул, кто ж его разберет. Такая мелочь обычно копилась в висяках, потому что заниматься этим было некому: новичков в отделе не было, как Тина пришла, а Тина пришла с таким лицом, будто познала все дерьмо этого мира разом и с самого начала понимала, что профессия «детектив» романтизирована и переоценена. Вот Крис — Крис, наверное, штук двадцать таких раскрыл на азарте и идеализме, Гэвин в свое время — немногим больше, только за счет упрямства.       Только вот в этот раз это была не мелочь.       Гэвин эту херню сразу узнал — на эту крестовидную колотую он пялил уже пару месяцев и днем, и ночью. Обычно она была аккуратная, одинарная, точно в цель — здесь же было месиво из судорожных, смазанных ударов, будто преступник пытался разрезать плоть, втыкая и вынимая орудие убийства. — Фу, блять, — Гэвин едва сдержался от того, чтобы не сплюнуть; Энтони, выездной судмедэксперт, и без этого Гэвина терпеть не мог, и в списке подозреваемых преступников имя Гэвина окажется именно на первом месте, даже если орудие убийства найдется рядом с жертвой, да еще и с пальчиками.       А оно, блять, нашлось.       Вместе с пальчиками. — Да быть нахер того не может! — Гэвин присел на корточки рядом с Энтони. — Я за этой скотиной сколько гоняюсь — ни одного проеба, а тут такая херня! Не он, стопудняк. — А я тебе и так скажу — не он. Смотри, — Энтони приподнял пакетик со странной херней повыше. В свете фонаря стало видно, что она из себя представляла что-то типа крестовой отвертки, кончик которой вдруг растянулся на весь стержень и нехило так отрастил свои гребни-лопасти-чем-бы-это-ни-было. — Видишь? — Не вижу, — признался Гэвин. — Да тьфу на тебя! Где твой ненаглядный пластиковый мальчик, чтобы разжевывать тебе такие простые вещи? — А ты моего мальчика не трогай, у тебя вон свой есть, — Гэвин махнул в сторону специализированного судмед андроида — тот неприятно оскалился и помахал ручкой в ответ. Мощной такой ручкой, мускулистой, с натянутой по локоть синей перчаткой, пальцы у который были перемазаны в крови. Гэвин поморщился и снова чуть не сплюнул. — Так что давай, разжевывай. А то оформлю как сокрытие информации, и вообще — подельничество. — Лезвие, — коротко пояснил Энтони. — Железо низкого качества. А предыдущие жертвы были ранены нержавеющей сталью. — Пиздец, у этого уебка еще и подражатели есть!       Гэвин поднялся. Нервно сделал два шага, уткнулся в стену подворотни, развернулся, три шага — уткнулся во вторую. Нервно и злобно фыркнул. — Этот твой может по-быстрому пробить отпечатки по базе? — Может, — манерно кивнул Энтони. — Только ты моего не трогай. Пусть твой пробивает, — грациозно поднялся, аккуратно взял саквояж с нужными приблудами и поманил андроида пальцем. — Или ждите официального заключения из лаборатории, детектив Рид. — И тебя туда же, — прошипел под нос Гэвин; он знал, что и без этого не самая короткая процедура составления официального отчета по экспертизе теперь затянется на неделю, а то и на две.       Энтони был гордым и принципиальным мудаком, и Гэвин знал его таким всю жизнь. — Вот ведь, — Крис появился откуда-то из-за спины, — ну сука, скажи, а? — Бэ, — буркнул Гэвин. — Забей, че, в первый раз, что ли? Подождем. Судя по тушке, удары наносил какой-то неврастеник, который будет судорожно ховаться, пережидая. Никуда не денется. — И достаточно слабый — раны неглубокие, — Крис склонился и задрал футболку. — Глянь, они ж почти поверхностные, мужик загнулся от потери крови, а не от повреждения внутренних органов. Будто это… — Подросток, — они переглянулись. Гэвин вздохнул. — Окей, надо напрячь отдел кибербезопасности. Пусть поищут упоминание в даркнете.       В общем, настроение у Гэвина было не айс; он рассчитывал, что придет домой, заварит лапшу быстрого приготовления, утащит Коннора к себе в комнату и весь вечер будет слушать его вопросы по поводу того, почему Снейп умер в Воющей хижине, а не в лодочном сарае, как это было в оригинале. Вопросы Коннора Гэвина ни капли не раздражали, а еще Коннор был теплый, как печка, и мягко гудел, и это гудение прекрасно ложилось на звуки второй части Даров Смерти. И вообще — на любые звуки любого фильма. Гэвин не исключал варианта, что отрубится где-то в середине, а проснется уже утром, укрытый пледом. Такое уже было пару раз, и, в общем, Гэвин все еще не жаловался.       И даже не собирался.       В подъезде воняло гарью; хорошенько так воняло, добротно, будто кто-то у них погорел, и пламя жадно сожрало всю квартиру. Гэвин даже, подумав, вернулся на улицу и задумчиво осмотрел окна — да нет, никаких характерных следов. Пожал плечами. Поднялся на лифте на родной шестнадцатый, открыл дверь в квартиру: — Эй, Коннор, а почему в подъезде воняет гарью? — и закашлялся.       Потому что в сравнении с квартирой, в подъезде пахло. Деликатно и легко.       В квартире повис дым; воздух был мутный и резал глаза, и Гэвин испуганно, даже не разуваясь, кинулся на кухню. В основном потому, что на кухне горел свет. Наверное, следовало бы осмотреть комнаты на очаг возгорания, поискать Коннора в ванной — может, ему тоже требовались средства защиты от отравления угарным газом, кто ж их, жестянок, знал — но свет горел на кухне, и Гэвин кинулся туда, смутно надеясь, что Коннор жив, здоров, орел — в смысле, включен и функционирует.       Действительно, включен.       Действительно, функционирует.       Гэвин с ним нос к носу столкнулся, близко так, вплотную — Коннор высунулся из-за дверного проема, а Гэвин едва успел затормозить, чтобы не врезаться. Стоял. Тяжело дышал — кажется, что марш-бросок по коридору просто высосал весь кислород из легких, как космический вакуум. Его дыхание смешивалось с тихим, сладковатым, отдающим вкусом пластика где-то в переносице.       С дыханием Коннора.       У Коннора по самой линии роста волос был длинный черный след от сажи, и руки все — черные; Коннор их на весу держал, чтобы не запачкать ничего, нелепо растопырив, как птица — переломанные крылья. На футболке были пятна — и от сажи этой, и от муки, и волосы у него тоже в муке были — у Гэвина тут же нос зачесался, он у него от муки всегда чесался. — Что случилось? — спросил Гэвин. Почему-то шепотом; в квартире было очень-очень тихо. Ни музыки, ни рева пламени. Ничего. Только едва слышный шорох машин по автостраде. — У меня шарлотка сгорела, — так же шепотом ответил Коннор; моргнул, и Гэвин, привлеченный этим движением, уставился ему в глаза. Глаза были самые обычные, карие, прямо как у его бывшей — темные, то ли коньячные, то ли ореховые, хрен разберет. Но все равно, сука, красивые. — Простите, детектив. Я уже открыл окна, чтобы проветрить, и начал отмывать кухню. — Да, — Гэвин прочистил горло; продолжил нормальным тоном. — Да куда ты за шарлотку-то взялся? Рано еще тебе — за шарлотку. Ты едва яичницу научился готовить! — Моя яичница явно будет получше того, чем вы питались ранее, — Коннор хотел скрестить руки на груди — потом посмотрел на них, на футболку, снова на них и все равно скрестил. Футболку убивать больше было уже некуда, а вот честь и достоинство свое защитить надо, ага. Гэвин поморщился, вспоминая, что следующая стирка — его. — Как вы не, простите, сдохли, пока я не стал вашим сожителем? — Как Хэнк не, простите, сдох, пока ты был его сожителем? — вернул шпильку Гэвин.       Коннор помолчал. — Окей, один-один, детектив.       Кухню отмывали вместе, что уж там; в принципе, и отмывать было нечего — Коннор пару раз проехался руками по столешнице и… все. Еще надо было потереть противень, но Гэвин решил сделать это завтра, просто замочив его. Намного сложнее было отмыть после этого самого Коннора — забыв про прихватки, он схватил поднос голыми руками, и то, что показалось Гэвину сажей, в нескольких местах оказалось почерневшим оплавившимся пластиком. Коннор смотрел на это безразлично, а Гэвин…       Гэвину было почти больно. — Что ж ты так, — негромко спросил он, ополаскивая обнаженные от скина ладони от мыльной пены. В ванной было жарко, зеркало запотело; на нем с утра остался ядерно-желтый голостикер с напоминанием про прокисшее молоко, который слегка рябил от обилия влаги в теплом воздухе. Лоб у Гэвина вспотел, футболка прилипла к спине. — Не бережешь себя. — Как и вы себя, — заметил Коннор. Аккуратно убрал одну руку и провел мокрыми прохладными пальцами по шраму — не тому, что на носу, а тому, что уходил от самого краешка брови к виску, — и от него, от Коннора, пахло яблоками, корицей, дымом, горячим пластиком и — совсем чуть-чуть — химической отдушкой «Лаванда».       На следующий день — следующий день у них обоих был выходной — Гэвин с утра смотался в магазин. Придирчиво выбрал самые приличные яблоки, нашел упаковку самых свежих (вчерашних) яиц и (сегодняшнего) молока. На всякий случай купил корицы, потом еще позалипал около стойки со специями — набрал всех приятных понемногу, вернулся в овощной отдел за апельсинами и прихватил бутылку красного полусухого. Гулять так гулять.       Шарлотку Коннор делал сам. От начала до конца; Гэвин приглядывал за этим всем краем глаза, но не вмешивался. Только отодвинулся от плиты, когда Коннор загружал противень в духовку. — Теперь главное — не проворонить, — фыркнул. — Кстати, ты как умудрился-то, Железный Дровосек? — Ну, я поставил кухонный таймер, — Коннор неодобрительно покосился на бутылку вина, но промолчал. Любопытно сунул нос в кастрюльку, где кипели апельсины со специями. — А что это? — Для глинтвейна, — ответил Гэвин. — Ты зубы-то мне не заговаривай. Поставил, а дальше что? — А дальше оказалось, что он у вас заедает и не запускается.       Гэвин засмеялся: — Послушай мой совет, Коннор, — даже развернулся для убедительности. — Ты — девиант. Не человек. И это нормально. Не пытайся строить из себя то, чем не являешься — ну нахуй это никому не сдалось. Будь собой и юзай плюшки, которыми осыпали тебя создатели.       Апельсины недовольно зашипели, обделенные вниманием, и Гэвин поспешил вернуться к ним; убрал нагрев, снял кастрюльку с плиты и поставил ее на подоконник. Одинокий Кьюкамбер заинтересованно качнулся, задетый занавеской — Гэвин внимательно осмотрел землю в горшочке: — Эй, подай бутылку с водой, ну, ту, что под раковиной, — теплый пластик ткнулся в ладони, и Гэвин пару секунд пытался понять, что это — чужая ладонь или таки бутылка? — Ага, пасиб. И это — на ты уже давай, а? Заебал меня этот твой детектив, сил нет. — Я, конечно, знал, что у вас отвратительный характер, но чтобы, как вы выразились, заебать самого себя… — Поумничай мне еще тут, — проворчал Гэвин. — На ты. — Хорошо, — Коннор замялся. — Гэвин. — Хороший робот.       Удар полотенцем по спине оказался совсем безболезненным и почти не обидным.       Вечер в компании Коннора, шарлотки, глинтвейна и какой-то программы про акул на Найт Гео Вайлд так и вовсе окупил его целиком и полностью.       И, наконец, в-четвертых. То, в чем Гэвин отчаянно не хотел себе признаваться.       С Коннором было… неодиноко.       С Коннором можно было обсуждать дела; Крис таким фанатиком своей работы, как Гэвин, отродясь не был, а Коннор внимательно слушал Гэвина даже посреди ночи, когда его внезапно осеняло — слушал, поправлял, критиковал, поддерживал и даже срывался вместе с ним в какие-то ебеня, чтобы проверить гипотезу. Того подражателя — ну тоже ведь вместе задерживали: белобрысый паренек, тонкий, как тростинка, пианист. Заикался при задержании, плакал на допросе. Сказал, что маньячина этот — за справедливость, и вообще умничка. Гэвин знал, что все жертвы были не безгрешны, но от этого вину маньяка не преуменьшал.       А алкаш-торчок-бомж этот, оказалось, изнасиловал сестренку пианиста. — Ну пиздец, — буркнул Гэвин, выходя из допросной. — Какая-то Тетрадь смерти, ей богу. — Тетрадь смерти? — переспросил Коннор. Мигнул желтым диодом. — Гэвин… — Господи, только не говори, что ты хочешь посмотреть эту срань!       Коннор улыбнулся: — Хочу.       Андерсон вдалеке отсемафорил ехидной улыбкой, но промолчал; зато Тина промолчать просто физически не могла — отбуксировала Гэвина за ручку в сторонку, Коннора забрал Андерсон. Ровно в тот момент, когда Гэвин хотел заорать спаси, блять!       Лицо у Коннора было такое жалобное, что его самого было впору спасать. — Ты в курсе, что вас уже за спиной женатиками называют? — прошипела Тина. Ткнула Гэвина боком в стоячий столик; сама агрессивно потолковала с кофеваркой с глазу на глаз и вернулась уже с двумя стаканчиками кофе. — А что, так заметно? — невинно спросил Гэвин.       Тина поперхнулась; посмотрела ехидно: — Перешел с настоящих мальчиков на пластиковых? Или что, думаешь, что у тебя хер волшебный, поможет превращению? — А ты в мои штаны не заглядывай, — Гэвин безмятежно улыбнулся. — Может, и вправду волшебный.       Тина замолчала. Поболтала прозрачной палочкой в мутной бурде, которую обычно выдавала их техника в участке: — Нет, ну ты мне честно скажи — вы спите? — Не-а. — Я же попросила — честно! Алло, когда ты у меня спросил… — Так, давай без алло, — Гэвин отодвинул стаканчик. — Тишка, ну в глаза мне глянь — смотри, какой честный, аж самому тошно. Не спим мы. Так, охуенные соседи, даже почти друзья. — От вашей дружбы веет двадцатью годами брака.       Гэвин закатил глаза: — Про нас с тобой то же самое говорили. — Но мы-то на самом деле трахались! — По дружбе, — уточнил Гэвин. — И в брак не собирались. А я вот с Коннором и в одну постель тоже — не собираюсь. — Да кому ты пиздишь, — Тина азартно встряхнула головой; выбившиеся из короткого хвостика прядки задорно хлестнули ее по щекам. — Забьемся, что утро после Хэллоуина вы встретите в одной постели? — На что? — Гэвин протянул ладонь. Тина цепко сжала ее тонкими пальчиками. — Две сотни баксов. — Да ты охренела! — Гэвин моргнул. — Если бы я не был уверен, что выиграю, черт бы согласился. — Замечательно! — Тина оглянулась. — Эй, Хэнк, иди разбей!       Андерсон пришел. И разбил. А потом под ручку так аккуратненько взял: — Пошли, провожу тебя до архива. — Старик, — Гэвин посмотрел на него иронично. — Я тут работаю тринадцать лет. Я знаю, где архив. — Нет, ты не знаешь, где этот архив.       Тина беззвучно заржала и сложила из двух средних пальцев и указательного F.       Гэвин просто и без изысков показал ей фак.       Оказалось, что Андерсон действительно решил прогуляться с ним до архива; Гэвин поискал глазами Коннора и нашел — его спину в кабинете Фаулера. Коннор серьезно кивал после каждых двух слов капитана, и на то, что творилось за стенами чертового аквариума, не обращал решительно никакого внимания. — Если ты меня где-нибудь тут грохнешь, то камеры все запишут, — предупредил Андерсона Гэвин. — Да не ссы, птенчик, — Андерсон ухмыльнулся, — мы просто поговорим. Как взрослые кожаные мешки. — Кажется, ты переобщался с железками. — Сказал мне человек, который с одной из железок живет больше полугода.       Гэвин ошалело замолчал.       Больше полугода?       Разве они так долго живут вместе? Разве так много времени прошло с Нового, два-ка тридцать девятого, года? Разве…       Господи ты боже.       Через две недели уже годовщина этой их робореволюции, а у Гэвина такое ощущение, что это было только вчера.       Он послушно ввалился в маленький коридорчик-прихожую, предваряющий хранилище улик. Оперся спиной на стену и скрестил руки на груди. — Ну и? — Что ты сделал с руками Коннора?       Гэвин моргнул: — Еще раз? — Что. Ты. Сделал. С. Руками. Коннора?       Андерсон улыбался. Очень светло и благожелательно — на чисто выбритом лице с собранными в короткий хвостик на макушке волосами (Тина, что ли, заплетала?) это смотрелось… специфично. Особенно с этим типично Андерсоновским выражением глаз — светлых, выбеленных, как льды Антарктиды. — Ты че, подумал, — Гэвин аж задохнулся. — Ты… ты знаешь кто, Хэнк? Еблан ты, блять, полный, понял? — Гэвин пошел к выходу — Андерсон положил руку ему на плечо, но Гэвин стряхнул ее. — Лапы убрал, блять. Уебок.       Уебок убрал.       На выходе его словил Коннор: — У нас вызов, Гэвин, — сказал мягко. Гэвин кивнул, и они вместе пошли к лифту. — Я поведу, ты не против? — Да там вина-то было, жестянка, — Гэвин поморщился. — Впрочем, если хочешь. Слушай, а если, — Коннор слегка повернул голову, — если, ну, не секрет. О чем вы с Хэнком базарили? — Он спросил, не помолвлены ли мы часом, — Коннор улыбнулся. — Я сказал, что не ожидал, что это будет так заметно. В конце концов, мы ведь решили не покупать кольца. — Я определенно отвратительно на тебя влияю, — заметил Гэвин довольно.       Настроение сразу же переползло на отметку ну жить можно.       А вот слова Тины в голове застряли. И вытряхнуть их оттуда нельзя уже было никак и ни за что — Гэвин себя знал. Он долго не мог уснуть ночью, ворочался с боку на бок, то накрываясь одеялом, то сбрасывая его. Не помогло даже перевернуть его на холодную сторону — горячей стала казаться сбитая простынь, в спину сразу же впились крошки, которые непонятно откуда там взялись. Гэвин вздохнул. Встал, встряхнул простынь, ровненько расстелил ее, бережно разгладил складочки — прямо как в армии. Лег обратно.       Широко лизнул ладонь. Сунул ее в плавки.       Из комнаты Коннора раздался какой-то невнятный стук; скрипнул диван, несколько тихих шагов. Гэвин прислушался настороженно, чувствуя, как быстро вдруг застучало в груди. Еще шаги. Снова скрип дивана. Гэвин беззвучно взрыкнул и вытащил ладонь из плавок.       Подрочил, блять.       Последняя заначка была в шкафчике который был ровно над плитой, между банками с гречкой и с макаронами. Пачка шуршала в руках целлофановой упаковкой, и Гэвин пару секунд отстраненно слушал это шуршание, а потом безжалостно сорвал ее. Подтащил к приоткрытому на проветривание окну высокий табурет; табурет проехался одной ножкой по мертвецки холодной плитке, и Гэвин поморщился от звука. Застыл. Прислушался; разбудил этого засранца, нет? Вроде, только успокоился.       Мысль о том, что разбудить Коннора в принципе невозможно, голову Гэвина, почему-то, не посетила.       Гэвин чиркнул кухонной зажигалкой; с наслаждением глубоко вдохнул, и с непривычки голову сразу же сладко повело кругом. За окном было чистое и ясное небо, такое стеклянно-хрупкое и завораживающее. Звезды холодно поблескивали, будто снежинки, готовые упасть на землю. Гэвин смотрел на них, и в голове у него было так блаженно пусто.       Коннор привычно тихо подкрался сзади. Не стал хлопать по выключателю — но от негромкого шепота над ухом Гэвин вздрогнул даже сильнее: — А я ведь даже не знал, что ты куришь. — Не парься, — Гэвин выдохнул дым через нос. — Можно считать, что я не курю. А это так. — Из-за того, что сказал Тина?       Гэвин фыркнул: — А ты, значит, все слышал?       Гэвин находил это забавным: он опять краснеет перед Коннором. Опять из-за Тины; тепло едва тронуло уши, скатилось по шее и тут же залило плечи, будто на них кто-то накинул шерстяной плед, колючий и неуютный, и еще потер им — хорошенько так, от души.       Коннор не ответил; как-то неуверенно рассмеялся, коротко, резко оборвав в конце — и прижался холодным носом куда-то к седьмому позвонку. Прошептал: — Ты когда краснеешь, у тебя веснушки на плечах видно.       И от этого его шепота у Гэвина все сладко замерло внутри.       И от этого его шепота у Гэвина внутри все нахер оборвалось.       Какой же ты, блять, лгун, Гэвин.       И нет бы другим — ты ж себе пиздишь, пиздишь, как дышишь; не ляжешь ты с Коннором в постель, ага, как же. Лечь-то может и не ляжешь, а ведь хотелось бы. Может, не трахаться даже — а так, просто.       Лежать.       Чувствовать теплые ладони, как сейчас; одна — на талии, вторая — на груди, напротив сердца. Как слабое дыхание Коннора щекочет кожу. Смотреть в глаза его — нахуй бывшую, совсем они у него не такие. Особенные, блять, бархатные глаза, вынимающие душу. Рыжеватые на солнце короткие густые ресницы и крипово не меняющие размера зрачки.       Пиздиться полотенцами и прихватками. Смотреть фильмы по вечерам. Засыпать от ласкового гудения.       Так же, как все эти чуть-больше-полугода.       Совсем, черт возьми, по-иному.       Гэвин сбежал. Позорно и трусливо; шуганулся, заперся в своей комнате и упал в постель. Ему казалось, что вот, совсем как герой какой-то дрянной книжки, он не уснет до самого утра.       Уснул.       Тоже как в какой-то дрянной книжке.       Неделю они игнорировали это — игнорировали настолько старательно, что в квартире, кажется, стало холоднее. Менее уютно — так точно; они запирались в собственных комнатах сразу же, как приходили домой, и старались особо не пересекаться на выездах. Даже Энтони некоторое время не дергал Гэвина по этому поводу — Гэвин пометил себе купить ему бутылку хорошего коньяка.       Записал это куда-то на свою мясную карту памяти.       А потом у них — общий выходной, прямо на Хэллоуин; Гэвин готовился к худшему Хэллоуину в своей жизни, но утро встретило его красным — для разнообразия — голостикером на зеркале: срочно вызвали в участок.       Гэвин облегченно вздохнул.       Скорее всего, в отделе все были слегка навеселе. Предвкушали; Хэллоуин не был хоть сколько-нибудь официальным поводом, но как-то у них так сложилось, что и на него корпоративу — быть. И традиционному дежурству бессемейных активных андроидов — тоже. Бен вырезал фонари из тыкв. Фаулер подсчитывал горячительные напитки, надежно спрятанные в кабинете. Андерсон усмехался в бороду — правда, теперь бороды не было, да и черт с ней.       Ему так больше идет.       Гэвин побродил неприкаянными призраком по квартире. Захотел пересмотреть Кошмар перед рождеством — сразу вспомнил, что обещал Коннору посмотреть вместе. Психанул, лег и не заметил, как снова уснул.       Проснулся Гэвин ближе к вечеру, голова трескалась пополам, как перезрелая тыква. Хотелось тихонько лечь и сдохнуть, но Гэвин просто подтянул к себе смартфон. — Алло?       Голос у Коннора был глуховатый. — Слушай, — Гэвин плотнее прижал телефон к уху. Нервно выдохнул; он слышал, как где-то на фоне смеется Миллер, громко травят байки подвыпившие Андерсон и Фаулер, как выругался Коллинз, очевидно, порезавшись. — У меня есть коллекция ужасов и доставка пиццы на быстром наборе. Приезжай, а?       Коннор промолчал. Отключился.       И, конечно, приехал.       Гэвин никогда, слышите, никогда не задумывался о том, что происходит в его жизни и предпочитал, ну.       Плыть по течению.       Только вот с Коннором плыть по течению как-то то ли не получалось, то ли вовсе — не хотелось; Гэвин встретил его в дверях, сжал в руках ладони, чувствуя под скином почерневший и оплавившийся пластик, и чуть не чихнул от того, как одуряюще от Коннора пахло горькими красными апельсинами. Сразу понятно, обнимался с Тиной: о том, как варварски эта женщина ест несчастные цитрусовые, по отделу ходили просто таки легенды, и всегда, всегда именно после нее весь отдел пах как чертов Новый год. От Коннора одуряюще несло этими апельсинами, каким-то сладким алкоголем и — горячим пластиком. И химической отдушкой «Лаванда».       И — совсем неуловимо — собственным одеколоном Гэвина.       От Коннора пахло домом; их чертовой съемной двушкой на шестнадцатом этаже, квартплату за которую они делили пополам, хотя Коннор и света, и воды потреблял явно меньше, а у Гэвина в голове стучал пульс. У Гэвина в голове стучал пульс, кровь шумела в ушах и боль, мерзотно хихикая, давила на виски, но ему было безумно, бесконечно, абсолютно, тотально, просто охуительно — хорошо.       Потому что Коннор приехал.       Потому что Коннор, очевидно, знал, какое Гэвин Мэттью Рид чертово трусло.       Потому что Коннор был ненапряжным.       Потому что Коннор ждал от Гэвина чертового первого шага, зная, что Гэвину необходимо сделать это самому.       И Гэвин сделал.       Буквально, физически, в режиме реального времени, почти, блять, онлайн, без регистрации и смс.       Просто шагнул вперед.       И попросил: — Поцелуй меня.       И Коннор, конечно, поцеловал.       Пожалуй, это были самые приятно всратые двести баксов в жизни Гэвина.