Кащей (Карусель)

Новости обрушились таким потоком, что пришлось немного притормозить время и перевести дух. За годы, да что там за века и вехи, много чего перевидал и должен был ко всему привыкнуть, а поди ж ты — хор лягушек с пиявками ушатали. Если разбираться дотошно, то выходило, что у Водяного теперь есть законный супруг, да не кто-нибудь, а сам царевич Елисей. Отхватил Ариэль завидный куш, молодец. Всё лучше, чем царевны. От этих даже у меня кости ломит. Выходит, что переворот ребятки учинили знатный. Давно пора, а то скучно было, что в болоте, что в округе. Поэтому и устраиваю себе периодически вояжи в Европу. Там такого понасмотришься, что дрочить не передрочить. Мамзели декольте уменьшили так, что молочные груди чуть ли не сами в руки вываливаются. Мальчики в напудренных париках, да с мушками над верхней губой смотрятся чудо как хорошо, все фрейлины зеленые от зависти ходят. А недавно один в туфлях на высоком каблуке пришёл, так дамы не то что на лягушек похожи стали, некоторые и на пиявок. Вот она зависть чёрная. Вся наружу вылезла. — Он нас не слушает, — обиженно проквакала некая Мадлен и надулась. — Слушаю, милая, слушаю. Да больно громкие вы все и дружные, у меня, старика, уши от вас разболелись. — Нашёл старика, — фыркнула та, что с красивым узором по спинке и лупоглазки свои на меня возвела. — Вечно строит из себя хромого и больного. — Цыц, — пришлось прекратить панибратство. — Что дальше-то было? Время потекло своим ходом, а я устроился в кресле поудобнее. Вещички разбирались по полочкам, я их, кстати, по большей части в Европе и ношу, баночки и скляночки по шкафчикам, памятные вещицы от мальчиков подальше от любопытных глаз. В этот раз понравился мне там один. У него правда десять братьев и сестричка, и все хороши по-своему, но этот выделялся особливо. Снятие колдовства на него не успело подействовать, и он остался лебедем. Ну для кого лебедь, а для кого и раз плюнуть разворожить. Правда пришлось для начала поухаживать. Не все понимают, что для такой магии нужен весьма ощутимый запас энергии. А откуда её взять в бесконтрольном количестве? Правильно — в сексе. Мне ведь всё равно на морок, я вижу исключительно то, кем человек или нечисть является. Так что шикарные физические данные не оставляли никакого другого исхода, как соблазнить и отлюбить юношу. Ох, и сладкие же воспоминания. Он ведь и в человеческом облике был весь такой беленький, с длинной шейкой, с ещё более длинными ножками. Никто бы не устоял, а я тоже не безгрешен. Опять же я сам его выбрал, в кои-то веки ни одна распрекрасная царевна или королёк какой не решились строить мне глазки. То ли поумнели, то я хорошо замаскировался, но никто в плен не сдавался, под кнут не лез. Удалось избежать очередной байки про мой крутой нрав и получить удовольствие, о котором уже пару сотен лет приходилось лишь мечтать. Я, быть может, и люблю выпороть да в кандалы заковать, но и нежности у меня тоже полно, никто только не ценит. А этот оценил. Нет, сначала он, конечно, шипел и клювом щёлкал, мол отвали от меня, упырь. Но я расстарался. Никому таких знаков внимания не оказывал, а здесь словно бы приворожили меня. Он ведь совсем ребёнком был, когда их с братьями колдунья в лебедей обратила. Пока сестра нашлась, пока рубашки из крапивы связала, а с ним незадача вышла. Да тут винить некого, девушка старалась как могла, но на младшего не хватило её мужества, да и время поджимало. Вот и остался он лебедем. Это снаружи, а внутри чистый и добрый мальчик. Подрос, конечно, но жизни всё равно толком не знает. Соблазнить его было непросто, зато, когда он к себе подпустил, то меня всего с ног до головы окатило неизведанным ранее ощущением. Не портил я ни девиц, ни молодцов невинных. Такие ко мне и не забредали никогда, все сказки врут. А этот шею выгибает, клюв под крыло прячет, стесняется значит. У меня терпения хватило, как не хватить, если я за столько лет так и не уморил весь люд? Я терпелив. Постель я из мягкого мха устелил, рядом с озером, где лебедь мой плавать изволил. Вокруг ивы посильнее погнул, чтобы не видел нас никто. Снять морок было плёвым делом, а вот удержать облик человеческий, да разрубить колдовство было занятием кропотливым. Однако я и тут преуспел. Ниточку за ниточкой, поцелуй за поцелуем. Лебедь отзывчивым оказался, трепетным и весьма громким. Он от поцелуя в живот вскрикнул и кончил мне на грудь, а семя потекло ниже, прямо в пупок. Весьма символично, как мне показалось. Лебёдушка же смутился, руками личико закрыл, чем меня собственно и побудил к дальнейшим действиям. Я без стеснения взял в рот его розовое достоинство и принялся поднимать его на новые подвиги. Мальчик проникся. Он просил не делать этого, мол срам, грязно и всё такое, но я только урчал как кот учёный и брал глубже. Второй раз он испустил своё семя мне в рот, а я справился с последним узелком колдовства. Так-то, колдуя заморская, знай наших. — Так они Елисея чуть не казнили, ироды, — возмутилась темненькая и я снова очнулся от воспоминаний. — Хозяин его три дня добудиться не мог. — А как добудился? — усмехнулся, а лягушки пошли красными пятнами. Вот уж кто больше меня подглядывать любит. Лягушачья жизнь не блещет разнообразием страстей, так хоть у людей с хозяином посмотреть можно. Понимаю. Нужно будет тоже к мальчикам заглянуть. Поздороваться, да и поздравить. Пока девочки квакали, я снова успел погрузиться в воспоминания. Зацепил меня этот юноша, слишком сильно зацепил, от того и удрал от него в болото. И здоровье подправить, и из головы дурь выбросить. Мне ведь ведьма косая ещё до рождения предрекла жизнь бессмертную и нелёгкую. Никто при знакомстве в подробности не вдаётся, вот и обросла легенда слухами да домыслами за тысячи лет. Даже Водяной не знает обо мне всей правды, да ему и не положено. Мал ещё. Меж тем лягушки притихли, а я обвёл свои апартаменты хозяйским взглядом. Подправил неровно стоящие книги да склянки и встал с кресла. Думам потом предамся, я здесь теперь надолго, будет время повспоминать белоснежную кожу и томные взгляды. А сейчас пора и в гости сходить, кости размять. Лягушек хлебом не корми дай поквакать, так что пришлось их временно обеззвучить, а то бы весь процесс прервали. Молодые супруги любились весьма пылко и страстно, звуки вокруг не давали никому усомниться в совершаемом акте любви, ну, а я вошёл без стука, как обычно, и присел на стульчик. Люблю понаблюдать за прекрасным. В человеческой ипостаси Водяной был весьма привлекателен. Интересно, как это у него получилось? Тоже научился черпать магию из секса? Не похоже, они бы тогда всю эту халупу спалили. Молодой же он ещё, необузданный. Так под царевичем стонет, так в спине прогибается, что любо-дорого посмотреть. А уж звуки эти, когда два влажных тела друг о друга шлёп-шлёп. У меня от этой музыки в чреслах пожар начался. Вот уж не думал, что теперь именно так меня возбудить можно. Хотя в оргиях я всегда любил наблюдать за тем, кто кого и по какому кругу. Занятно, как у людей все их инстинкты на поверхность всплывают, и они сношаются как звери лесные. Но тут не оргия, тут любовь творится. Сразу видно, что эти двое любят друг друга. А как светятся, аж слепят. Мальчик мой тоже сверкал, когда кончал. Воспоминания пришлось прервать, дабы увернуться от кинутого прямо в голову подсвечника. — Ты откуда взялся, ирод? — грубовато спросил Ариэль. Ну его понять можно, я ж прекрасно рассмотрел и упругие задницы, и кто у них сегодня снизу был. Мне всё понравилось, молодцам есть чем гордиться. Да и моё окрепшее естество они оба оценили и ещё пуще засмущались. — Оттуда, — вальяжно ответил я и улыбнулся, видя полыхающие румянцем щёки царевича. — Ну так мои поздравления молодым. Долгие лета и так далее, по списку. — Шёл бы ты, Кащеюшка, лесом. — Я токмо оттуда. — Дай хоть рубахи накинуть, скотина ты озабоченная. — А чего я не видел-то? Как дети малые. Я столько голых молодцов перевидал, что вам и не снилось. Ладно, жду в правой яме, и пожрать захватите. Заодно червячка заморим. И, подмигнув двум румяным как девицы парням, медленно встал, чтобы и елдак свой продемонстрировать получше, и рисунки мои нательные, мало ли царевич не в курсе. На болоте я редко одежду ношу, люблю, чтобы кожа дышала, да и желающих помочь с проблемой внизу сразу найти можно. В этот раз широко распахнув дверь, не спеша удалился из хозяйской опочивальни. Лягушки от счастья тут же расквакались и засучили лапками, пришлось снова им громкость убавить. Некоторые отчаянно предлагали подсобить с покачивающимся от ходьбы достоинством, но вот до лягушек я ещё не опустился. Ладно бы царевны тут заколдованные остались, а так ведь, чего мне потом с этими делать? К грязевым ваннам парочка водяных выплыли уже с хвостами. Интересный сюжет получается, нужно будет уточнить, что за магию они использовали. — Что-то припозднился ты в этот раз, — обратился ко мне Ариэль и плюхнул рядом мешок со снедью. — Увлёкся, грешен. — И кто на этот раз? — навострил уши Елисей. — Да так, паренёк один, ты его не знаешь. — И никто не пытался его отбить? К дубу никто не приезжал, кстати. Сундук нетронутый висит. — Никто, — подтвердил я, но вдаваться в подробности не стал. Обычно к дубу либо молодец какой подваливает, либо целая дружина через лес и топи прётся. Вот ведь удачная лазейка — вроде, как и смерть моя на виду у всех, а не знают соколики, что нет там ни хрена. Я же не идиот, чтобы люди правду всю знали. Не положено им, смертным. Только я знаю, что и где спрятано. — Как-то ты немногословен. — Так вас послушать хочу. Первый раз в наших краях такая заварушка знатная выдалась, а меня не было. — Меньше нужно по Европам шляться, — заметил Водяной, но сменил постное лицо и притянул к себе мужа. — Лягушки ведь наквакали уже. — Ну то лягушки, по их мнению у тебя, и задница не очень, да и член мелковат. — Что? — вытянулось зеленое личико, а человек засмеялся. — Вот бы долбануть тебя заклятьем. — Откат замучает, — улыбнулся я. Дразнить Водяного отдельное удовольствие, он ведь как дитё малое, даром, что магией владеет и сообразительный порой бывает. А так… Сколько лет ему этот царевич глазки строил, всё болото ставки делало, когда дойдёт до тугодума. Ну, вроде, дошло. Вон опять милуются, словно бы и не любились полчаса назад. Впрочем, мой лебедь тоже вызывал желание не отпускать его из постели. А здесь, ежели чувства взаимные, то совет им да любовь. Меж тем мальчики потискались, чем усладили взор мой, да и нижнюю часть снова приободрили. И только собрался предложить им продолжить более активно, чтобы меня, старика, порадовать, как сбоку что-то плеснулось и на кочку вылезла русалка, Ариадна, кажется. — Сплетничаете? — Ничуть, местный фольклор пересказываем, — тут же вынул свой язык изо рта мужа Водяной и уставился на нарушительницу нашего уединения. Даже лягушки и те не лезли, хотя их от любопытства распирало сверх меры. А тут русалка, сама, приплыла. Чую подвох. — А я вот тоже подумала, что давно не виделись, столько фольклора накопилось, — и груди свои аппетитные продемонстрировала. Но никто не повёлся на её уловку. Мне на русалок ни холодно, ни жарко, а у парней чешуйки дыбом только друг на друга теперь стоят. — Ну сказывай, — милостиво разрешил я и запустил руку в мешок. Под хороший фольклор можно и закусить. В мешке нашлась нога баранья, вся в приправах не хуже заморских, да кувшин с квасом. Необычно, но занимательно. Русалка окинула меня холодным взглядом, но выражать своё мнение не решилась. Вот и умница, научилась старших уважать. — Да упал тут к нам в озерцо юноша странный. Всё какие-то небылицы сказывает, да от девочек моих шарахается. — Так может он по мальчикам, — пожал плечами Ариэль и тут же потерял к русалке интерес, а та полностью на меня переключилась. — Так он и от русала отбрыкивается. Мы уж было хотели притопить его немного, чтобы сговорчивее стал, а он лебедем обернулся. Тут уж я чуть костью не подавился, которую обгладывал. Оборачиваться лебедем я принцу на память как презент оставил. Весьма удобная и полезная штука, опять же от меня не убудет, а ему пригодится в любой момент. Кто ж знал, что момент этот уже случился и ни где-нибудь, а рядом. И как он тут оказался-то? Я ж ни словом не обмолвился откуда пришел и куда направляюсь. Следил? Ну что ж пора бы привыкнуть к людской неблагодарности. Ты им женихов заманиваешь получше, оргии устраиваешь поизысканнее, а они всё равно козни строят и норовят руки на чужом добре погреть. Сколько раз я зарекался с людьми связываться, ничему жизнь не учит. Первые разы, когда меня пытались убить да златом завладеть, я люто наказывал. Отсюда про меня молва и сказания и пошли. Мол Кащей весь род людской ненавидит и извести хочет. Больно нужно связываться. Сами ведь лезут. То одна придёт и просит её в кандалы заковать, орально заткнуть, анально покарать, сама от восторга голосит и ещё просит. А женишок её уже скачет к дубу заветному, мол я девицу снасильничал. Так сама же пришла. А она как жениха увидела, так и начала голосить, что я ирод её девственности лишил, можно подумать она у неё была хоть в одном отверстии. Короче, сделал вид, что меня убило от разломанной иглы и свалил подальше. Потом королёк один прибился на балу, в Европе значит дело было. И так, и эдак ко мне подкатывал, ну я что? Я не безгрешен. Запер его в его же подвалах замковых, на дыбу, и имел дня три. Так он паршивец кончал, как заведённый и в любви признавался. А его дружина опять же мчалась к дубу заветному и к сундукам моим с добром. Кто ж такое стерпит? Пришлось всех их анально покарать, дабы другим неповадно было. Дружина особо счастья не испытала, а королёк от переизбытка удовольствия копыта-то и откинул. И не сразу, хочу заметить, а только после того, как я удалился восвояси. Так что есть все основания подозревать, что это дружина его и приговорила. Им-то обидно было, что задницы порвали ни за что. Ни золота им не досталось, ни иглы они не нашли. Наняли в проводники какого-то Сусанина, он их и водил кругами. Я ему потом золотишко на домик новый отвалил, когда весь фольклор разузнал. В общем, был у меня зуб на род людской. Да и нелюди порой забывались с кем дело имеют. А ко мне если по-хорошему, то я и не шибко злобливый. Лебедя же мне хотелось до звездочек перед глазами. Он ведь не сам пришёл, я его в небе заприметил. Сам к нему и явился, сам соблазнил, в постель уложил и чары снимал. Всё сам. Думал, что ему и невдомёк кто я. А за подарок в виде обращения, думал так вообще благодарен будет и слухов новых обо мне и моих слабостях не пойдёт. Но видать ошибся я в мальчонке. Что-то ему от меня ещё захотелось. Власти, али злата-серебра. Да какая теперь разница, Леший его задери. Всё послевкусие мне испортил поганец. Русалка меж тем внимательно за мной следила, да и я не лыком шит. Ни один мускул на лице не дрогнул, даже кашель сдержал. — И чего надобно от нас? — спросил я в конце концов. А больше и некому было. Молодые так друг другом увлеклись, что под воду ушли, в брачные игры играть. А Адриана поближе подползла, грязь сиськами намесила и рядом уселась. — Да вот любопытно стало. — Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. — Мне не оторвут, — прожурчала окаянная и полезла ко мне в купель. У меня хоть и опал от новостей, но ее это не остановило. Нашла и руками давай в грязи мять. — Ты бы ручонки от добра убрала, — мягко предупредил нахалку. — Что с лебедем? — Улетел, но перед этим успел наболтать, что он жених твой. — Чего? — от такой наглости у меня снова опало всё, и я хотел было крепко выругаться, но тут случилось нечто непредсказуемое. Как коршун на нас с шипением свалился белый лебедь. Расправив крылья, он начал атаковать русалку и весьма успешно. В купели и так тесно было, а в пылу драки она развалилась, чем спасла Адриану от расправы. Впервые в жизни видел, как русалка улепётывает по грязи от перемазанного лебедя. Было бы смешно, если не было так грустно. Вот зачем он прилетел? Чтобы просить? А когда не получит от меня ничего, требовать и в шантаж пускаться? У меня ведь рука не поднимется ему настоящую боль причинить. Всё, что между нами было — это так, баловство одно. Нежность с капельками боли. Я его ни разу не выпорол по-настоящему. Слегка рукой по белой попке в пылу совокупления страстного. Так он потом рассматривал след и просил поцеловать туда. Я и целовал. Сначала красный след, а потом розовую припухшую звёздочку. И вот уже языком в него ввинчиваюсь, вылизываю и заново естество своё запихиваю. Как от него оторвался и сам не знаю. Но вот русалка в чистую воду плюхнулась, а лебедь ещё крыльями грозно махал и что-то шипел ей в след. Впервые его таким рассерженным вижу. Даже когда от моих ухаживаний отбрыкивался, и то не был и в сотую долю так сердит. Поди ж ты, гроза русалок нашлась. Внутри всё переворачивалось, когда он ко мне оборачивался и в глазах его слёзы стояли. Он обернулся и расплакался. А я что? Это у людей, я чудовище бессердечное, а на самом деле есть оно у меня. И чувство в нём живёт настоящее, как я его искоренить не пытался. Бросился я к мальчику своему, приобнял, на руки поднял. Он вцепился в меня и ещё пуще зарыдал. Вот ведь умеет как. Лучше любого скомороха на ярмарке. Врёт и не краснеет. Я с ним в воду пару раз нырнул, чтобы грязь смыть, а он всё ревёт. — Хватит сырость разводить, и так на болоте. — Ты почему? — и воздух бледными губами хвать. — Почему? — Что почему? — Бросил меня-а-а? — и в голосину орёт. Вот что с ним делать? Лягушки гомонят, пиявки и те повылезали все. Про птиц и прочую фауну молчу, одних кузнечиков штук сорок вылупилось. Не выдержал, переместился в апартаменты, что за мной тут всегда числились. Ничего особенного, по европейским меркам так вообще убожество, но мне простота больше нравится. Мальчонку донёс до парилки, где и скинул в бочку с ледяной водой. Он тут же замолк, захлебнулся и забился. Вытащил. Чуть от разрыва сердца не помер. Хотя понятия не имею, что это за ощущения такие, но кольнуло не слабо. — Хватит сопли на кулак мотать. Нужно чего? — Тебя, ик, — и смотрит своими глазками зелеными так, что у меня внутри всё в тугой узел заворачивается. — Ничего не треснет? — Нет, — помотал головой и зубами застучал. Пришлось кутать его в полотенце и тащить в спальню. А там в одеяла заматывать и настойку призывать. Клюковка в этих краях особо вкусная выходит, забористая. Столько мы её вылакали… Не счесть. В общем ухаживал за лебёдушкой, как за дитём малым. Хотя он и есть дитё. Ему ж всего навсего девятнадцать лет. — Ты почему меня в том замке бросил? Всё же хорошо было. — Надо и бросил. Дела у меня. — С этой сисястой? — возмутился принц и даже розоветь начал, или это от клюковки. — Нет, конечно. А если и да, то тебе какое дело? Чего тебе от меня нужно? Злато-серебро? Королевство да принцессу соседскую? Ну? — Я же сказал — тебя, — а глаза уже изумрудами горят, мочи нет оторваться. — А ты знаешь кто я? — Кай, окстись, конечно, знаю, — и ручонки свои тонкие тянет ко мне. А я что? Я не безгрешен. Я по нему три дня с ума сходил пока до болота добирался. Останавливался в разных корчмах да трактирах, пил и пытался кого-нибудь поиметь, да всё пресное какое-то было. Всё не любо мне стало. Поэтому притянул, обнял, в губы поцелуем впился и на спину завалил. Кровать скрипнула, половица под ней охнула, но мне было плевать. Пусть он даже смерть мою найдёт и пополам сломит, я приму её, лишь бы с ним быть. А он, почувствовав к чему дело идёт, руками по спине завозил, ножки, полотенцем спутанные, стал выпутывать, чтобы значит раздвинуть и мне удобнее было. Я его сам развернул, сам ножки его стройные в стороны развёл и жадно всего руками огладил. Розовое его естество торчало не хуже, чем моё, и просилось в рот, источая сладкие капельки. Я себе в удовольствии никогда не отказываю. Поэтому наклонился и всё по самое горло в рот взял. Лебёдушка мой застонал, заскулил, ручками начал простыню мять и по имени меня звать, словно бы я ушёл куда-то. Мне с самого начала нравилось, как он меня с придыханием Каем назвал. Я-то предложил звать меня как угодно, он сам это придумал. А выходит знал, что я Кащей и на свой лад имечко переделал. Пока естество его облизывал да сосал сочно, он ещё как-то пытался сдерживаться, а как ножки его задрал и вниз по яичкам языком прошёлся, так всё, заметался. Сам себя раскрыл посильнее, показал мне звёздочку свою розовую, от которой я каждый раз с ума схожу. Не удержаться мне было. Тут же припал к ней в поцелуе развратном, да как помешанный вылизывать стал. Звёздочка стала мягкая, податливая, я в неё язык практически целиком засунул, царапая бородой нежную кожу на попке. — Скажи, — прошептал он, а я лицо от его сладкой попки оторвал и поднял. — Скажи. Назови меня, как только ты называешь. Я усмехнулся. Имя у моего лебедя — Дэниел, но я его на русский лад переделал. — Данилушка, — залез на него сверху и на ушко шепнул. — Хочу тебя, Кай, пожалуйста. А уж я-то как хочу, мальчик мой, — думал я втискивая свой елдак в узкую задницу. Дани только сильнее ко мне жался и умоляюще застонал. Так что загнал я себя по самые помидоры и сразу же двигаться начал. Никто подо мной ещё с такой самоотдачей не звучал. Он и целоваться лез и с придыханием о любви шептал. А я что? Я любить не могу? Ещё как могу! Поэтому притормозил, его за розовый грех взял и в глаза заглянул. — Любишь? — Больше жизни, Кай. — И смерть от меня примешь? — Всё приму, — не моргнув глазом сказал и взгляд мой выдержал. Внутри меня всё током прошибло. Не врёт. Против моего взгляда ни один человек, даже умеющий обращаться в лебедя, не устоит. Всю правду скажет. Я снова задвигался, да и рукой по его стволу тоже. Он губки поджал, а попочку наоборот расслабил, я в неё на всех парах и долбился, пока он мне руку семенем не оросил. Тогда и я его заполнил от всего моего трёхдневного воздержания. Упав сверху, скатился на бок, под себя его подгрёб и в ухо прошептал, перед тем, как уснуть. — Люблю тебя, Данилушка. *** Утро было погожим и на удивление тихим. Лягушки все в округе вымерли что ли? Дани мирно спал у меня на спине. Он обожает спать именно так, а мне-то что, он же пуха лебединого легче. Я полежал ещё немного, но тут мне в бок что-то колоться стало, я и зашевелился. Даничка с меня плавно скатился, на попку сел и потянулся, глазки не открывая. А я недоуменно таращился на иглу, что меня в бок колола. А потом как-то резко дошло. Смерть моя на конце иглы, тут уж колдунья сказала — не сотрёшь, но вот иглу эту я маленько поправил, да в сосок себе вставил. А что? Своя игла шкуры не портит. А эта выходит Даничке моему принадлежит? Это ж получается ответ на мой вопрос, который я хотел Водяному задать, да не успел. У него ноги человеческие, а у Елисея хвост, потому что они друг другу в любви признались. Магия их судьбы объединила. А у моего лебедя выходит теперь судьба со мной вечность прожить. Дани смотрел на иглу у меня в руке и улыбался. — Ты никак что-то шить будешь? — Немного, золотце моё, иди сюда, — я его игриво под себя подмял и слегка полапал за попку упругую. — У меня для тебя подарочек. — Кай, мне правда ничего не нужно. Ни подарков, ни злата-серебра. Я ведь за тобой полетел потому, что люблю и жизни без тебя не вижу. Не было бы если тебя, я бы всю жизнь лебедем коротал, но ты появился. Ты меня так красиво добивался и я… Ну как я мог устоять перед тобой? — а сам узоры на мне взглядом ласкает. — Ты такой, такой… Я проснулся, а постель остыла. Чуть с ума не сошел. Тут же как был обернулся и полетел искать. Уже около болота упал от усталости и, как оземь ударился, так в человека обернулся. А тут русалки. Соблазняли меня. — Это мы им ещё припомним, — пообещал я. — А теперь мой подарок. Будет немного больно, но ты ведь потерпишь? — Конечно, — солнечно улыбнулся он. А я взял иглу, сжал немного и к его сосочку приставил. Надавил, он дёрнулся, но тут же замер, и я иглу вдел и кольцом замкнул. Капельку крови слизал с его сосочка, а он выгнулся и ножки раздвинул. Как тут устоять и не взять его? А потом ещё раз и ещё. Я бы его и неделю из постели не выпускал, но тут лягушки что-то загомонили, а потом и владыка болотный в дверь застучал. — Эй, Кащей, ты там помер что ли? — Не дождёшься, хвостатый. — А чего сидишь третий день? — Медовый месяц у меня, проваливай. — Вот те раз, — удивленно сообщил Водяной, наверное, мужу, и отвалил. Даничка сверху меня сел, естество моё в попку себе вставил и начал как на лошадке скакать. Чую мы с ним ещё не скоро освободимся. А что? Мы оба не без греха, да ещё и бессмертные.