Punishment

Матеша — зло. Генья сидит смирно за рабочим столом в своей комнате, ожидая, когда старший брат вернётся с работы. Они приходят домой с разницей в часа три: Генья как раз все дела в клубе кендо сделает, наполучает пиздюлей от семпаев и домой пулей, а Санеми только-только в учительской с учебными планами ебаться перестанет и возьмётся за конспекты. Шиназугава-сенсей — учитель математики в их школе. Злобный, придирчивый, несправедливый часто, а ещё очень и очень требовательный. За несделанную домашку засыплет новыми допзадачками из своей никому не всравшейся и древней методички, типа, со звёздочкой примеры или там для «закрепления материала» какие уравнения, в которых букв больше, чем цифр. Генья думает, что это уже не алгебра, а японский или даже эльфийский, похер, он всё равно ни в одном, ни в другом не разбирается. До поры до времени ему, кстати, везло. Танджиро помогал. Он парень башковитый во всех смыслах и добрый, обещался вот сегодня дать скатать графики с осями какими-то (Генья не ебёт, он эти задания в глаза не видел-то), да только заболел и не пришёл. По итогу Шиназугава-сенсей влепил ему неуд, гневно чиркнув по разлинованной бумаге, и взглянул, мол, «дома мы ещё поговорим об этом». Генье, короче, пизда. Он сегодня даже клубные занятия пропустил, примчался домой на всех парах мусор в комнате убирать да ужин готовить, чтобы максимально задобрить брата, который стопроцентно придёт его убивать. К девяти часам вся посуда была перемыта, полы блестели, на плите дымилось карри, а на столе даже стояла парочка любимых братовых охаги. Очень Генье жить хотелось. А теперь он сидит, как самый примерный ученик, ожидая наказания, потому как плохая оценка в понимании Санеми — это херня, надо что-то посерьёзнее, чтоб в скудном умишке младшего отложилось раз и на всю жизнь. Лучше, если ещё поколотить крепко. Тогда точно запомнит. В замке с грохотом проворачивается ключ. Слышно хлопок двери, тяжёлую поступь и дыхание, будто запыхавшееся, но Генья знает, что брат так дышит от злобы, и глаза у него поди сейчас кровью наливаются. Прямо как у их отца в давние годы. Хватает пары минут, чтобы Санеми разулся, бросил на комод в прихожке кожаный портфель и добрался, грозно шагая по скрипучим половицам, к комнате младшего. Последний сидит бледнее мела, вдохнуть лишний раз боится. Со щелчком поворачивается дверная ручка. Начинается ад. — И чё расселся, а? Бестолочь. Со шлепком на столешницу падает знакомая тетрадь по математике, раскрытая на последних страницах, пестрящих красными чернилами. Генья вздрагивает от резкого движения и не успевает моргнуть, как его крепко хватают за плечо, насильно поднимают со стула и со всей силы впечатывают лицом в стол. Перед глазами всё плывёт от удара, невольно проступившие слёзы капают на тетрадь. — Больно, б-брат! Пожалуйста, не надо! — он заранее начинает умолять, пока ещё терпимо, пока Санеми не разошёлся на полную катушку. Робкая надежда тлеет в колотящемся от страха сердце, вдруг получится обойтись малой кровью? Может быть, брат всего лишь поорёт и успокоится? Но перекошенное злобой лицо Санеми рубит все чаянья на корню. Генья податливо затыкается. — Ах, тебе больно? А может, стыдно? — Стыдно, Неми, стыдно! — Молчать! — рявкает он. — Стыдно было мне, когда ебаная Шинобу усомнилась в моих методах преподавания! Мол, а какого хуя, Шиназугава-сенсей? Вы так херово учите, что даже ваш младший брат домашнее задание не в состоянии решить? Вдавленное в столешницу лицо ноет, и спина от неудобной позы тоже, про заломленные руки и говорить нечего. Генья трясётся, как в лихорадке, страшась и слово вякнуть. — Хуле ты молчишь?! Сказать нечего? Кусок идиота! — Неми, я!.. — Шиназугава-сенсей для тебя, дебил! Санеми перехватывает запястья одной рукой, второй вытаскивает брючный ремень, складывает тот пополам, а затем одним движением сдёргивает с младшего домашние штаны. — Брат! Не надо! — полный ужаса крик оглушает комнату за секунду до звонкого удара, пришедшегося прямо по ягодицам. — А-а-а! — Я! Тебе! Не! Брат! И каждое восклицание сопровождается новым, обжигающим шлепком под громкие завывания и всхлипы. — Сенсей! Хватит! — Я буду решать, когда тебе хватит! Не смей указывать учителю! Пытка длилась не больше пары минут. Санеми предпочитал бить быстро, не жалея сил. Под конец экзекуции задница у Геньи горела не хуже кострища и была краснее знамени, что слегка отрезвило забывшегося брата. — Я всё усвоил, Неми, — он хнычет хрипло, понимая, что испортил своими слезами-соплями тетрадь, и придётся весь вечер её переписывать. — Сенсей, я усвоил урок… — Усвоил? — его голос стихает раза в два, тут же набирая новые обороты. — А по-моему, тебе нужно преподать ещё один урок, чтоб даже такой кретин, как ты, смог наконец-то запомнить. В следующий момент в рот Геньи грубо пропихивают два пальца, неосторожно царапая ногтями десна и придавливая мясистый язык. От удивления он закашливается, чуть было не прикусив чужие фаланги, вовремя одёргивает себя. Естественно, ему хочется спросить, что старший собрался с ним делать, но занятый рот не располагает для разговоров, остаётся только протестующе мычать. — Ты у меня сейчас за всё ответишь. Когда слюна с губ начинает обильно стекать по подбородку, Санеми вызволяет пальцы, чтобы тут же приставить их к анусу Геньи. Шокирующая догадка отрезвляет лучше удара, и последний бьется в истерике. — Сенсей?! — хватка становится крепче. — Неми?! Неми, пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Сбивчивая мольба не спасает, узкие мышцы поддаются напору и с трудом вбирают в себя два пальца. Санеми настойчиво двигает ими, растягивает напряженные стенки, недовольно цыкнув, хватает с полки тюбик с каким-то кремом. Щёлкает крышечка. — Надо было раньше думать головой. Судя по чавкающим звукам, старший брат размазывает крем по собственному члену, не переставая растягивать и так покалеченную задницу перед собой. У Геньи нет сил ни сопротивляться, ни кричать, ни вырываться из плена. Осталась тухлая обречённость с выплаканными глазами да беспощадная тяжесть навалившегося брата-сенсея, который, кажется, уже готов войти. И верно, ноющий проход заполняют не пальцы, а толстый член. — А-а-а-а! Неми-и-и! — Заткнись. Адская боль пронзает тело, стоит Санеми начать двигаться. Вперёд-назад, вперёд-назад. Больно пиздец. Теперь он не разменивается на короткие и быстрые фрикции, а медленно скользит внутри, причиняя больше страданий ему, доставляя удовольствие себе. Поддерживать ленивый темп довольно тяжело, надолго его всё же не хватает, и вскоре Санеми сменяет ритм на более жёсткий, набирая скорость, буквально вдалбливаясь. Всё смешивается в одну большую пытку, и Генья может только лежать животом на столе, кое-как стоя на своих двоих, и слушать звуки соприкосновения влажной кожи, звон трясущихся ручек в подстаканнике на столе, рваное и грузное дыхание под ухом. Хочется, чтобы всё закончилось. Чтобы Неми-нии перестал его мучить. Чтобы это оказалось просто дурным сном, кошмаром, от которого можно в любой момент проснуться, а после смыть с себя со всеми ночными тревогами. Вот только это взаправду. Неми-нии действительно грубо трахает брата на столе из-за сущего пустяка, словно озверевший и дикий зверь, безжалостный демон в человеческом обличье. Генья давно не плачет. Генья удивляется возникшей из ниоткуда жестокости. Генья не узнает брата. Он выглядит точно так же, как всегда, вплоть до каждой черточки, даже члена, терзающего нутро, видимого им столько раз в ванной и общественной бане. Но всё равно… «Это не Санеми», — вспыхивает внезапно догадка. А потом придавливает грузом действительности: «Это Шиназугава-сенсей». — Теперь… — вместе с запыхавшимся голосом размашистые движения превращаются в самую что ни на есть еблю. — …Ты запомнишь. Сколько бы раз член не погружался в него, Генья понимал, что Санеми этого мало. Он снова и снова входил до самого основания, брал всё, что мог, никак не получая нужной ему отдачи, хотя казалось бы, что Генья осознал и выучил урок. Возможно, трахать без согласия было недостаточно. Возможно, следовало приподнести не кнут, а пряник, провести нормальную воспитательную работу, не срывая раздражение таким отвратительным способом. Хуёвый из него что брат, что учитель. Но деваться некуда. Сделанного не вернуть, поэтому Санеми продолжает упиваться остатками предоргазменного блаженства, потерявшись в пагубной похоти. «Урок» заканчивается. Наконец он кончает внутрь, заполняя жарким семенем брата, и, отдышавшись, уходит. Генья остается один — взваленный всем телом на стол, выебанный больше морально, униженный и истекающий спермой. Задачка не со звёздочкой, а с целыми, блять, созвездиями, пляшущими перед глазами. Самое ужасное наказание, которое может повториться с его-то успеваемостью.