Американские драбблы

Педро Санчес стоял перед большим, в рост, зеркалом в углу гардеробной своего кабинета, торопливо расстёгивая пиджак серого итальянского костюма. В зеркале отражалось искажённое ужасом лицо, чуть ли не белее рубашки, что осталась на нём, когда он наконец расстегнул подрагивавшими пальцами последнюю пуговицу и сорвал с себя пиджак. Вот так. Может, чёртовы повстанцы его не узнают, если, конечно, не выдаст кто-нибудь из обслуги. Всемилостивый Иисус, как же быстро они осадили Дом правительства, обложив находившихся внутри, будто диких животных! Так быстро, что охранники ничего не смогли сделать — сдались либо погибли. Снаружи снова раздались выстрелы и отчаянные крики, потом бабахнул гранатомёт, и Санчес на миг зажмурился. Ему хотелось забиться в угол гардеробной и отдаться на волю Божию. Подростком он видел, что сталось с теми, кто отдался на волю Божию во время тогдашнего путча. Их заставили нагишом нырять в текущую через город реку Пирабуйя, прежде чем застрелить. Некоторым вспороли животы и набили купюрами. Не пожалели ни их, ни песо. Он легко мог представить себя на месте любого из этих несчастных. Санчес был самым непопулярным министром финансов в истории крохотной Гонделупы; впрочем, слово «непопулярный» являлось очень слабым эвфемизмом. Народ люто его ненавидел, и было за что — простые гонделупцы в результате его политики становились всё беднее, а сам Санчес, как и остальные члены кабинета министров вкупе с премьером, — всё богаче. Сейчас никакие оффшорные счета не могли им помочь. Премьер пытался улететь из Дома правительства на вертолёте — наверняка из гранатомёта обстреливали как раз его. Санчесу нечего было и думать пробиться к вертолётной площадке сквозь толпу обезумевших от страха людей, мчавшихся туда по лестницам — лифт не работал, как и любая связь. Он просто заперся в своём кабинете, лихорадочно обдумывая, что же теперь делать. Бежать! Но как и куда? Он выскочил из гардеробной, схватив валявшийся на полу пиджак. Голова вдруг заработала холодно и чётко, как механизм. Он повесил пиджак на спинку стула, мельком подумав, не взять ли с собой бумажник. Нет! Поймают, обыщут, поймут, кто перед ними. О дальнейшем лучше было не думать. Спохватившись, он разбил каблуком жалобно захрустевший мобильник и ссыпал осколки в урну, не забыв выудить крохотную сим-карту. Её он засунул в цветочный горшок с гибискусом, красовавшимся в углу. Санчес взял только початую бутылку коньяка из бара и зажал её в руке. Потом осторожно отпер и приоткрыл заднюю дверь кабинета, ведущую на лестницу чёрного хода. Он спускался вниз, прыгая сразу через несколько ступенек, пока не очутился на первом этаже. Окованная железом дверь на крыльцо была заперта, но из-за неё тоже доносились возбуждённые крики — похоже, повстанцы как раз заявились в сад. Министр затравленно огляделся — дверь под лестницей вела в каморку садовника, в углу стояли аккуратно прислоненные к стене метёлка, пластиковый совок и грабли. С бешено забившимся сердцем он нажал на ручку двери — открыто! Не раздумывая, он шагнул внутрь, захлопнул за собой дверь и запер её. Снова быстро оглядел полуподвал, забитый хаотично, на его взгляд, расставленными вплотную друг к другу садовыми агрегатами, из которых он опознал лишь газонокосилку. Пожилой, неопрятный и будто бы всегда похмельный садовник, которого, кажется, звали Гонсалес, был чудовищно ленив, как не раз с досадой говорила распоряжавшаяся персоналом Элеонора Монти. Санчес в эти дела не вникал: деревья и клумбы в саду у Дома правительства казались ему вполне ухоженными, дорожки — чистыми. Он никогда раньше даже не проходил мимо каморки садовника. Что ему тут было делать, ему, министру финансов? В маленькое окно наверху стены лился свет, позволявший разглядеть самые разные инструменты, о назначении которых он понятия не имел, а также что-то вроде станка и что-то вроде лежанки в углу. На крючке у входа висел синий рабочий комбинезон, не слишком-то чистый. Господь помогает тому, кто сам себе помогает, прозвучал у него в ушах дребезжащий надтреснутый голос бабки Эсперансы. Он не вспоминал о ней много лет. Была не была! Санчес принялся торопливо раздеваться, содрав в себя всё до нитки — трусы с модным лейблом не подходят садовнику. Без раздумий он натянул пропахший потом грубый комбинезон — было не до брезгливости. Поглубже затолкал всю снятую одежду в высившийся в углу мешок с мусором и почти без сил опустился на лежанку, застеленную полосатым индейским одеялом. Потом вскочил и схватил лежавший на полке секатор. Принялся безжалостно корнать свои пряди. Респектабельную причёску долой! Чем уродливее он будет выглядеть, тем лучше. Клочья остриженных волос полетели в тот же мусорный мешок. Вот так. И очки — туда же. Он по опыту знал, как меняет лицо оправа очков. Благо минус две диоптрии — близорукость небольшая, а его визажист считал, что очки делают его довольно-таки простоватую крестьянскую физиономию благообразней. Теперь ей следовало стать безобразней. Санчес поморгал, зажмурился и снова поморгал. Предметы расплывались перед глазами — не потому ли, что вдруг навернулись слёзы? Проклятье! Он поднял с пола поставленную туда бутылку с коньяком, поднёс к запёкшимся губам и сделал длинный глоток. Спиртное ударило в голову, мир поехал вбок, потом закружился, и Санчес снова плюхнулся на лежанку. Отлично! Огромным усилием воли он заставил себя подняться и отпереть дверь. Пускай заходят, дьявол с ними! Садовнику незачем прятаться. Тем более пьяному садовнику. Санчес снова отпил из бутылки, прилёг на лежанку и тихо хихикнул. Потом прикрыл глаза, прислушиваясь к нарастающему гулу за дверью. Теперь он был не Педро Санчесом, а просто пьяным садовником. Оставалось только в это поверить.