Не спасли

Если бы жизнь была настолько прекрасной, то вряд ли бы люди тогда знали, что такое боль, отчаяние, депрессия, страх. Они бы жили в мире, где скачут единороги, и летают бабочки. Ходили бы не по обычным бетонным тротуарам, которые уже какой год ремонтируют, а трещин становится только больше, а катались на радуге. Кушали сладкую вату, вместо синтезированной в химических лабораториях еды с этими обманчивыми наклейками «Натуральный продукт» и «Без ГМО». На их лице всегда бы сияла улыбка, которой они согревали бы всю планету Земля и населяющих её людей. Но в мире все далеко не так. Утопическое будущее, кажется, не приближается, а становится только дальше, раз до сих пор некоторые люди думают, что могут угнетать других, только потому что те не подходят под их стандарты. Могут воровать, считая, что им эта вещь нужнее, чем кому-то там из квартиры номер пятьдесят два. Могут убивать, думая, что они вправе решать, достоин ли человек жизни. Все эти громкие слова: «Мы все равны перед законом!», «У нас у всех есть права!», словно красивая картинка в интернете, которую увидел, восхитился, пролистал и забыл. Потому что зачем нам законы, если мы можем делать, что хотим, снова и снова выкупая свою свободу взятками? Зачем нам права, если без денег, ты в этом мире никто, и звать тебя никак? Все завязано на материальном благополучии. Всех волнует только, сколько ты зарабатываешь, просто чтобы быть "друзьями" и получать с этого выгоду, чтобы пробиться с помощью тебя, как любят говорить, в люди, а, в лучшем случае, чтобы тебя этого лишить, забрав себе. «Преступность, лицемерие и деньги — наше новое богатство!» — наверное, вот он, лозунг нового ветка в истории человечества. И казалось бы, не может же быть все настолько плохо? Не могут же люди резко утратить свою человечность? Не могут, но к этому идёт. Быстро, неумолимо быстро. В городах участились кражи, полицейские участки забиты заявлениями, что какую-то гражданку Б. снова ограбили. Но страшнее этого — убийства. Все чаще и чаще мужчина в строгом костюме объявляет по новостям о новых жертвах какого-то серийного убийцы, которого все никак не могут найти. Ну или просто не хотят. Невозможно всегда оставаться незамеченным или не пойманным, если, конечно, постоянно не закрывать глаза товарищу полицейскому приличной стопкой бумажных купюр с крупненьким номиналом. Люди живут в страхе. Они неуверенны в завтрашнем дне, зато точно знают, что экономика России развивается, что повышается уровень жизни в удалённых от столицы городах, что в областные больницы проходят проверки на качество содержания больных и далее по списку «Хорошие дела для отвлечения внимания». Это все ежедневно вдалбливается людям через радио, телевидение и интернет, лишь бы они меньше думали о других, более важных проблемах. Человек истребляет человека. А нам говорят про падение евро, про новые удобные койки для лечащихся и увеличение зарплаты работающих в каком-то маленьком городишке на самом-самом краю нашей огромной страны. И это, конечно же, хорошо, но кто будет пользоваться всеми этими благами, если никого больше не останется? Возможно, понадобятся только койки, хотя черт их знает. Казалось бы, добро должно всегда побеждать, но мы не в сказке. Здесь этот закон не действует. Среди множества людей, редко можно встретить улыбающегося человека. Вся эта толпа смешивается в одну серую, однородную массу. Возможно, ты сейчас идёшь с тем самым маньяком или с его очередной жертвой. А, может быть, его жертва ты… — Блять, да заебали вы! — громко кричит Антон, еле удержавшись, чтобы не бросить пульт прямо в телевизор, откуда уже всем давно знакомый мужчина в костюме рассказывает про очередную жертву. — Введите комендантский час, тщательнее патрулируйте города, или… — он уже и не знает, чего добавить. Ситуация в стране дошла до абсурда, и он далеко не один это замечает. — Да хоть что-нибудь, блять, сделайте! Две недели! Две ебанные недели вы не можете поймать его! — у него нет возможности кому-то это все высказать, поэтому он стоит и орет на телевизор, будто именно это действительно всем поможет. — Один человек бегает по городу, убивая людей, и никто не может его поймать. Может, я, конечно, чего-то не понимаю в этом, — он устало плюхается обратно на диван, проводя ладонями по лицу. — Когда ж это закончится? — нажав на кнопку пульта, парень выключает телевизор и, запрокинув голову, смотрит на своё отражение на глянцевой поверхности потолка. — Вроде, огромная страна с выдающейся историей, кучей значимых побед, а с этой херней никак разобраться не можем. Антон живет один в своей квартире, достаточно близкой к центру. У него есть его любимая работа, на которой он получает неплохую зарплату. У него живы и здоровы родители, есть друзья. Со всеми он регулярно встречается. Но всё-таки он чувствует, что что-то в этой жизни у него не так, что он что-то упустил из виду. И оно лежит прямо на поверхности и так близко, что все ещё недосягаемо и непонятно. И Антон был бы рад что-то поменять, но, сука, что именно? Сегодня у него свободный вечер, который он опять проведёт в одиночестве и раздумьях. Побродит по комнатам, заглядывая в каждое зеркало, чтобы просто посмотреть, не поменялось ли чего, потом остановится у одного и будет долго-долго рассказывать о своих переживаниях своему же отражению. А когда темы и аргументы иссякнут, Шастун сходит в душ и ляжет спать часов в четыре утра. — Иногда мне кажется, что я даже не существую, — вот и начинается его поток бессвязных мыслей, которые достойно услышать только его собственное отражение, потому что только оно способно выслушать, не перебивая и не додумывая что-то своё. Правда, в этом же и заключается его минус. Иногда хочется именно диалога. Не с внутренним голосом или с одним из представителей тараканов в его голове, а с человеком. И похуй, если его мнение будет полностью противоречить, и он будет пытаться тебя переубедить. Хочется обычного человеческого общения. Но чтобы высказаться, мысли должны быть хотя бы нормально сформулированы и достаточно понятны, что в этом случае немного не выходит. Сплошной сумбур и резкий переход с темы на тему. Начинаешь говорить про одно, а заканчиваешь совершенно другим. И потом ещё сидишь, думаешь: «А как я вообще к этому пришёл?». И пока он сидит, выслушивая каждого своего таракана, по комнате гуляет сквозняк, который расползается и расползается, превращая тёплый домашний воздух в холодный, пробирающий до самих костей, заставляющий щеки краснеть, а тело немного дрожать. Антон не помнит, закрывал ли он окно, закрыт ли балкон, и откуда вообще может дуть. Он полностью погружён в свои внутренние дискуссии и ничего вокруг не замечает, пока на кухне что-то не падает. Дёрнувшись от неожиданного шума, Шастун заозирался по сторонам, вслушиваясь в тишину и предположив, что ему, скорее всего, просто показалось. Но потом послышался какой-то шорох в гостиной. Сердце даже не ушло, оно будто пробежало целый марафон до самых пяток. Глаза в страхе забегали по комнате, а мысли запутались в один неразборчивый комок, не позволяющий здраво оценивать ситуацию и искать возможные выходы. Антон поднялся с пола, медленно проходя в гостиную. Секунда. Он даже не успел вдохнуть, как был резко прижат к стене. — Ну привет, — прошептал мужской голос, и Шастун медленно открыл глаза, в испуге разглядывая человека перед собой. Его улыбка и непонятно чем вызванный смех ужасали, пуская табуны мурашек по спине. Животный оскал. Он даже не смеялся, он почти рычал, как хищник, который поедает свою жертву. И если это вызывало желание поскорее убежать и спрятаться, то глаза останавливали. Они буквально замораживали, приковывали к месту, будто тебя прибили гвоздями прямо к этой стене, превращали в одну большую ледышку. Один взмах ресниц — и ты замороженный кусок человеческого мяса, полностью лишенный своих двигательных навыков. — Рад наконец-то встретиться, — если бы не животный страх в глазах Антона, и не чужая рука, закрывающая ему рот, то можно было бы подумать, что они знакомы, что это просто друг, который решил напугать другого и повеселиться. — Арсений, а ты Антон, верно? — он убирает руку со рта, все ещё продолжая напирать почти всем телом и не давая двигаться, а другой ведёт по волосам. И Шастун готов сжаться до размеров атома лишь бы не чувствовать этих касаний. Но пока он может только слабо кивнуть в ответ, чувствуя, как внутренние органы трясутся от страха. — Я долго за тобой наблюдал. Ты, наверное, разговорчивый, когда остаёшься один, — и это не вопрос. Попов знает почти все об этом парнишке, начиная с его распорядка дня и заканчивая вредными привычками. Единственное, чего он не знает, — о чем тот думает. К его сожалению, такого мастерства он ещё не достиг. — А чем я, собственно, вам обязан? — Антон не собирается в полной мере показывать, насколько ему страшно, поэтому старается даже язвить. Жаль только — трясущиеся руки его выдают. На всю квартиру раздаётся громкий смех. Арсений буквально заливается, откинув назад голову, как от самой смешной шутки. — А ты, оказывается, забавный парень! — он смотрит, выжигая дыры вместо глаз, что они, расплавившись, сейчас просто вытекут. — Надо было у тебя не только камеры, но и прослушку ставить, — ещё бы чуть-чуть и глазные яблоки просто покатились бы по полу, волоча за собой сосуды, как какие-то пожитки. — К-камеры? — все, что он смог из себя выдавить. И снова этот смех. Антон начинает уже понимать, где раньше слышал похожий, проводя параллели со всеми просмотренными им фильмами ужасов про психически больных людей. — Я тоже смешной! — утирая слезы, Арсений смотрит на испуганного парня, словно питаясь его страхом как какое-то мифическое существо из легенд Шумеров. — Жаль только — не все смогли оценить мой юмор, — в глазах Антона читался вопрос «Ты о чем?». — Ты вообще телевизор смотришь? — и все ещё его лицо отражало полное непонимание и отсутствие каких-либо догадок. — Ну, помнишь, женщину расчленили в собственной квартире? Знаешь, где они нашли её правую руку? — Попов сделал небольшую паузу, пытаясь ещё немного подержать интригу. — В цветочном горшке! — его радостное лицо в одно мгновение сменилось на задумчивое. — Правда, никто не посмеялся. А я так старался, пришивал листья к её пальцам… — на секунду Арсений замолчал, но потом на его лице снова засиял этот хищный оскал. — О! А помнишь дело про генерала полиции? Он в своём сейфе хранил свои деньги, какие-то драгоценности, глаза, уши и язык! — он был готов от радости хлопать в ладоши, рассказывая про страшные убийства, как какой-то анекдот. И до Антона начинает доходить, кто именно перед ним стоит. На затылке, кажется, уже поседевшие волосы встают дыбом, а по спине бежит неприятный холодок, пробирающий до дрожи во всем теле. — Ты… эти все… — и Антону не надо больше слов. На все его вопросы был только один ответ «Это его рук дело». — Дай угадаю, зачем? Что они мне сделали? — он читал Антона лучше, чем его самые близкие друзья. И это пугало куда сильнее. — О, это такая долгая история! Но у нас же целая ночь впереди! Ты же никуда не спешишь, — он не спрашивает, он просто констатирует факт, что Антон заложник и деться ему некуда. — Мне хочется чаю, угостишь друга? — его ухмылка заставляет подчинятся, без лишних слов исполнять любой приказ. Почувствовав свободу, Антону хотелось только сползти по этой стене на пол, обнять свои колени и расплакаться, выплескивая все накопившиеся эмоции, как ненужный груз. Но не сводя пристального взгляда, он пятиться назад, в сторону кухни, на ощупь пробираясь в соседнюю комнату. Попов оглядывает гостиную, рассматривая все до мельчайших деталей. Ему не составило труда полностью описать жизнь Антона. Все его альбомы с фотографиями, на которых уже лежал восьмой слой пыли, куча книг, которые, по всей видимости, пользовались большим спросом, чем фото, потому что они были гораздо чище, разбросанная местами одежда и полный бар почти новых бутылок спиртного о многом ему говорили, составляя общую картину. Одинок, но не настолько, чтобы бухать, но настолько, чтобы почти все время сидеть дома, занятым прочтением книг или просмотром телевизора. И пока Арсений неспешно ходит по гостиной как по картиной галерее, Антон на кухне пытается удержать в трясущихся руках чайник. Он бы, наверное, мог взять нож или найти что-то другое, чтобы защитить себя, но вряд ли же те четыре жертвы не пытались сопротивляться… В нем слишком много страха. Страха, который никак не выплеснуть, поэтому он продолжает пожирать тебя изнутри, оставляя после себя только хорошенько пережеванные органы. Поднеся чайник к крану, Шастун почувствовал слабость и то, как все выскальзывает из рук. Голова кружиться, а ноги, кажется, перестают выполнять свою основную функцию. И Антон падает в эту пропасть своего сознания, даже не пытаясь ухватиться за какую-нибудь веточку реальности. Он хочет долететь до самого конца, чтобы разбиться и больше ничего не чувствовать, чтобы захлебнуться в своём тихом омуте на потеху всем чертям. Попов в следующую секунду оказывается на кухне. И увидев Антона без сознание, никак этому не удивляется. Он сильнее, чем кажется. Из четверых ты продержался дольше всех. И подняв парня на руки, он перенёс его в спальню, уложив на кровать.

***

Шастун открывает глаза и не сразу понимает, где он находится. Но когда все отделы мозга в полной мере начинают функционировать, дав парню вновь воспроизвести события, произошедшие часом ранее, Антон наконец-то может провести параллели и понять, как он оказался тут. — Спящая красавица проснулась! — раздаётся слишком громкий для такой тишины голос и Шастун вздрагивает, рефлекторно поворачивая голову в сторону звука. Арсений сидит в кресле рядом с кроватью и слишком манерно пьёт чай. Если бы он ещё отогнул мизинец, можно было бы подумать, что это какой-то английский принц. Но пока эта картина ещё больше наводит ужас. Антон незаметно щиплет себя за бедро в надежде, что он сейчас проснётся, и это все окажется обычным кошмаром, который выдумало его сознание. Но он не просыпается… — Я всё-таки сделал себе чай, надеюсь, ты не против, — отхлебнув немного из чашки, он смотрит на парня, словно пытаясь его загипнотизировать, как удав свою добычу, и приторно улыбается, оголяя белые клыки. Хищник. Определенно хищник. — Так что тебе от меня нужно? — уверенным тоном он снова скрывает страх. Хотя чего уж тут скрывать, он вряд ли от радости в обморок грохнулся. — Ничего, — пожимает плечами тот, так непринужденно и просто, будто он и не вламывался ни к кому в квартиру, будто и не убивал раньше… И Шасту уже кажется, что его крыша медленно едет куда-то очень далеко. — Врешь, — набравшись смелости, отвечает Антон с вызовом в голосе. — От тех людей тебе тоже ничего не было нужно? — Те были немного другими, — он абсолютно спокоен и непоколебим. Просто пьёт чай, иногда жмурясь от горячей жидкости, обжигающей язык. — А я особенный что ли? — Да. — Чем же? — Тебя я просто убью. Без всяких изощрений и шуток, — он ставит чашку на соседний столик, забавляясь реакцией Шастуна. Ему доставляет огромное удовольствие издеваться над парнем, смотря, как тот пугается и трясётся от страха. — Я д-должен сказать «спасибо»? — его голос предательски дрогнул, и он сглотнул в ожидании ответа. — Можешь не говорить, — отмахнулся Арсений, улыбаясь. — Будто это что-то поменяет! — и он снова громко смеётся, и этот звук выедает Шастуна изнутри, пробираясь даже в самые труднодоступные места. — А зачем ты вообще это делаешь? Что тебе, и без того смертные, люди сделали? — А ты не понимаешь? — Попов удобнее устраивается в кресле, сложив руки в замок. — Нет. — Сейчас не лучшие времена, надеюсь, хоть это ты знаешь, — Шастун закатывает глаза, чем вызывает усмешку на лице Арсения. — И люди сейчас не самые хорошие. Например, та женщина, про которую я говорил, работала судьей. И она очень часто пользовалась своим положением, поэтому я и пришил к её ручкам листочки, как олицетворение всех взяток, которые она брала. — Дай угадаю, и генерал полиции, наверное, тоже злоупотреблял своим положением, брал взятки и хранил их в том самом сейфе? — А ты не настолько глуп, как кажешься, — и в комнате воцаряется тишина, позволяющая собрать все мысли в кучку, дающая возможность хоть немного подумать. — Ты не имеешь права лишать человека жизни, — и Антон первым нарушает молчание. — Ни то, ни другое тебе не принадлежит. — Они сами молили меня убить их. — Блять, если мне отрубят палец, ногу, руку или любую другую часть тела, я тоже буду просить добить меня! Это, сука, больно, наверное! — держать в себе больше нет сил, и Антон позволяет себе повышать голос. Плевать на возможные последствия, исход все равно известен. — Ну ты, конечно, в какой-то степени прав, но от тех двоих погибло гораздо больше людей, чем от меня и… — И ты решил спасти мирных граждан, возомнив себя, мать его, мессией, спасителем всего народа? А ты и вправду больной, — Антону никогда не были присущи такие чувства как ненависть и гнев, но теперь он ощущает их в полной мере. Достаточно только взглянуть на парня напротив, и он вспыхивает, как бензин, к которому поднесли спичку. — Я знаю, — его ухмылка превращается в улыбку Чеширского кота. И Антон уже жалеет, что вообще открыл рот, чувствуя, как органы внутри сжались. — Думаешь, ты лучше? Думаешь, ты другой? — голос понижается до отметки «Устрашающе хриплый шёпот», и у Антона мороз по коже от одного лишь звука. — Ч-что ты имеешь ввиду? — он неуверен, что хочет слышать ответ, но все равно задаёт свой вопрос. — Ты такой же больной, как и я, ты знал? — Арсений встаёт с места, ближе подходя к кровати, пока Шастун беспомощно вжимается в матрас, желая слиться с ним, а ещё лучше вообще исчезнуть. — Ты постоянно один. Сидишь у зеркала, беседуя с самим собой, или просто перемещаешься по квартире и даже не замечаешь, как голоса начинают тебе отвечать без твоего ведома. Ты только прислушайся! Их так много! Одни говорят одно, другие — другое. Но это только вот тут, — Попов наклоняется вперёд, нависая над Антоном, щурится и тихо-тихо шепчет, указывая на свой выбритый висок. — Пока это только у тебя в голове. Но дай им волю и бум! — изображая руками взрыв, он снова улыбается, медленно возвращаясь на кресло. И чем дальше Арсений отходит, тем больше у Антона появляется места для его вновь нарастающей злости. — А если я другой, если в моей голове не происходит того, о чем ты сейчас говоришь? — Значит ты ещё этого просто не признал. — Или ты это выдумал. Выдумал, чтобы оправдать себя и каждый твой, казалось бы, изначально обдуманный поступок. Слышал про раздвоение личности? Так это все хуйня. Люди придумывали небылицы про то, что в них уживается несколько личностей, чтобы прославиться или просто не садиться в тюрьму, — повторяя чужую тактику, Антон поднялся с кровати, медленно подступая к Арсению. — Решил войти в историю как Билли Миллиган? Не выйдет, потому что ты не какой-то там феномен, ранее не изведанный наукой экземпляр. Ты просто ненормальный ублюдок, который однажды вошёл во вкус, изображая из себя Господа, блять, бога, а теперь пытается прикрыть свою жопу! — их лица на опасно близком расстоянии. Зелёные глаза метают молнии, которые вот-вот ударят током синие, где плещется целый океан спокойствия и невозмутимости. — Хорошая речь, я впечатлён, — повисшую тишину нарушали только размеренные хлопки в ладоши, звучащие как метроном. — Только тебе не кажется, что мы чуть подзатянули? Думаю, пора заканчивать начатое, — Арсений поднимается с места, поправляя идеально отглаженный пиджак. Антон знает, к чему тот клонит, и он готов. Готов, потому что больше других вариантов у него нет. Бежать некуда, звать некого, защищаться? А смысл? Антон никогда не ходил на борьбу, отец не учил его никаким приемам. А у Арсения такой "послужной список", что он вряд ли будет медлить, если тот всё-таки решит что-то предпринять. — Можно ещё один вопрос? — Арсений только кивает, исполняя последнее желание Антона. — Почему я? От моих рук не погибали люди ни напрямую, ни косвенно. Так за что же сейчас должен умереть я? — Тебе честно ответить? — и Антон кивает, копируя движения Попова. — Я просто вошёл во вкус, — передразнивает он, наклоняясь к чужому уху. — Мне это пиздецки нравится! Арсений достаёт, спрятанный где-то за пиджаком пистолет и перезаряжает. Антон дергается от звука, чувствуя запах приближающейся смерти. Так ли он хотел закончить свою жизнь? Нет. Но у него никто не собирается спрашивать. — Ты же понимаешь, что я собираюсь тебя убить? — глупый вопрос, но Арсений все равно спрашивает улыбается. Снова. И эта улыбка получше всяких гипнозов. — Тогда мы нажмём на курок вместе, — Антон трясущимися пальцами берет его за руку, поднося пистолет к своему виску и не разрывая зрительного контакта. — Почему ты не боишься? — он щурится, вглядываясь в зелёные глаза и пытаясь найти в них подвох. — Потому что я… — он делает драматическую паузу, вслушиваясь в свои последние минуты тишины, и улыбается. И этой улыбке позавидовал бы даже Джокер, — особенный, — шипение прерывается выстрелом, и обездвиженное тело падает на пол. На лице застывавшая улыбка, глаза тускло блестят… Целое море несбывшихся надежд, глупых ожиданий, хороших и плохих качеств, ценных мыслей, несказанных слов и душой вытекает вместе с кровью из зияющей дыры в виске. Дело сделано. Арсений разворачивается и хочет уйти, но останавливается на том же месте, начиная громко смеяться, заливаясь так сильно, что почти сгибается пополам, чувствуя, как уже начинает болеть живот. — Особенный говоришь? — Попов снова перезаряжает пистолет, поднеся дуло к виску. — Так и есть! — и спускает курок. Если бы все сложилось по-другому, если бы Шастун перебрал чуть больше вариантов, он бы, наверное, нашёл выход. Если бы Арсений остановился и в нужный момент убрал пистолет от чужого виска, не дав ему выстрелить, все сложилось бы иначе. Арсений уберёг бы Антона, а Антон вытащил бы Арсения из его собственной тюрьмы. Но они не спасли даже себя...