Парасоль

      Раз теплой июньской ночью мне случилось возвращаться домой по неосвещенной, заросшей узловатыми, старыми деревьями улице. Небо отливало чернильным, звезд почти не было, только полная луна болталась так низко, что ее можно было перепутать с одним из редких, белесых фонарей, маячивших вдалеке.       Улица полнилась тенями, я был занят своими думами и не сразу заметил, что к шуршанию листьев и стрекотанию цикад примешался еще один звук — легкие шаги.       Кто-то шел мне навстречу, стук подошв звучал прелестной музыкой, а луна щедро лила свой нежно-синий свет на белую гладь зонтика. Я удивился, ведь никакого дождя не было, и зонт был ни к чему. Я удивился еще больше, когда мы поравнялись с неожиданным встречным, и я понял, что это —юная барышня, легкая и кукольно-хрупкая, как ночной мотылек. Зонт укрывал ее нежное лицо от лунных лучей, но не укрывал от меня. Эти завитки мягких волос, и белую-белую в ночном сиреневом воздухе кожу, и маленький аккуратный ротик. Ее красота была сладка, как мед, а во внешности что-то неуловимо детское и в то же время присутствовал оттенок чарующей кокетливости, даже дерзости знающей себе цену женщины.       Я спросил, что делает на пустынной улице в ночной час существо, столь похожее на уязвимый для любого неосторожного прикосновения цветок. Но я лгал. Она не была похожа на цветок. Если она и была с чем-то схожа, то с крохотной скрипкой со струнами из паутинки. И еще она немного походила на Лилиан Гиш. — Ах, поверьте, я вам не интересна, — невпопад ответила барышня, и ее голос зазвенел самым маленьким треугольником в большом оркестре. — Не интересна, не интересна… — Позвольте, мне очень интересно: почему вы гуляете здесь совсем одна, в столь поздний час. Это может быть опасно… — Только не для меня, — засмеялась она, перебив меня, но если бы все перебивали меня столь звучным смехом, я бы был самым незлобивым и всепрощающим человеком на свете. Кружево зонтика бросало на ее лицо узорные тени. — Я мог бы проводить вас. — Вам еще рано, — осадила она мой пыл, нахмурив свои тоненькие брови. Она даже сердилась красиво и утонченно. В самом деле — мы даже не знакомы ни капли, а я уже лезу с предложениями провожать ее. Барышня может — и имеет полное право теперь — усомниться в моей добросовестности. Сказать по правде, желание уже кружило мне голову, и, хоть я никогда бы не опустился до какой-нибудь постыдной низости, ее опасения, надо думать, вполне объяснимы. — В самом деле, простите мне мою поспешность. Но еще один вопрос мучит меня — зачем вам зонт? Сейчас нет дождя. — Это парасоль. От солнца и от луны. Их жестокие лучи ранят и опаляют мою нежную кожу, поэтому я прячусь от их бездушного света, — сказала она, и от ее мимолетной суровости не осталось и следа. — А сейчас, позвольте, я продолжу прогулку…       И она двинулась прочь от меня, легкая, почти невесомая, и парасоль скрывал ее от острых синих лучей луны… Скрывал бы, если бы не налетевший порыв ветра. И когда она дернула зонт, не давая ветру-проказнику его украсть, яркий лунный луч коснулся ее белого лица. И сквозь ее прозрачную кожу я увидел изгибы деревьев и пятна далеких фонарей.       Ветер был холодный, и по телу моему побежали мурашки.       Мне стало дурно от мысли о том, что провожать прекрасную незнакомку мне пришлось бы до кладбища, и что желал я       мертвую.