Осень рада

«Ту-ду-дууум, ту-дуум, ту-ту-ту-дууууум». Антон медленно втягивает в себя воздух и прикрывает глаза. Не для того, чтобы успокоиться, а просто чтобы не завыть. Он обожает свою квартиру. И дом, и район, и город… вот к стране есть вопросы, но сейчас речь не об этом! А речь о его маленьком музыкальном соседе, который стабильно, каждые вторник, четверг и воскресенье после восьми вечера, упражняется в игре. На трубе. Обычно Антон только посмеивается с попыток соседского ребенка выучить не такую уж и сложную мелодию. Если болит голова или нужно сосредоточиться, Антон только хмыкает или ворчит себе под нос, надевает наушники и спокойно пережидает час-полтора под «Фактор 2». Или «Металлику». Или Сережу Лазарева. Тут уже под настроение. «Ту-ду-дууум, ту-дуууууум!» Сегодня Антона конкретно замучили сначала на четырех парах, потом на вечерней смене в цветочном (куда он еще и опоздал, потому что ехал в самый час пик), а потом, для полного счастья, он попал под ливень. И ладно бы с неба, но нет, сука, из лужи, по которой промчался и уехал в закат очень наглый водитель, оставив мокрого и грязного Антона ошалело хлопать глазами ему в след. Один плюс: благодаря росту он хотя бы оказался в воде не по уши, а по пояс. Точнее, оказался бы, если бы за сто метров от дома его не окатило уже вполне обычным ливнем с неба, да еще и громом напугало. И вот теперь, когда он принял душ — спасибо, что хоть горячую воду не отключили, а то они со своими ремонтами всегда очень вовремя, — переоделся, налил крепкий чай и упал на мягкий диван… «ТУ-ДУ-ДУУУУМ!» Антон вскакивает, расплескивая чай, и орет от всей души: — Я тебя сейчас сам оттудудумкаю, падла!!! Крик заглушает очередная протяжная нота, и Антон, отставив кружку от греха подальше, принимается мегерой носиться по квартире в поисках швабры или молотка, чтобы постучать по потолку. Нет, он все понимает, но вот этого не понимает! Неужели нельзя заниматься где-нибудь в студии?! Или в музыкальной школе, или в доме культуры, или снять караоке — или номер в отеле, в конце-то концов! А мучить соседей своими репетициями как минимум некрасиво! Неожиданно трубач затихает-таки, и Антон недоуменно таращится в потолок, будто там не тишина, а пение ангелов. Неужели?.. «Ту-ту-ту-ду-ду-ду…» — СУКА. Антон бросает швабру, которую успел найти, и вместо этого решает прибегнуть к более действенному методу: пойти и поговорить с родителями этого гребанного юного музыканта, который никак не может запомнить двадцать нот. Даже Антон их знает уже наизусть. Прямо в мягких домашних штанах, свитере и тапочках Антон, от души гремя ключами со всей соседской ворчливостью, открывает дверь, выходит на площадку и топает по лестнице на следующий этаж. Хотя «топает» — громко (тихо) сказано, ведь какой уж там грохот от вязаных тапочек-волчат? Антон на пару секунд зависает перед соседской дверью. Совесть все-таки колется — ну подумаешь, ребенок учится играть на музыкальном инструменте, да и время всего-то полдесятого… Но в этот момент игра начинается снова, и он все-таки стучится. Тоже — от души, хотя и с меньшим запалом, чем когда выходил из квартиры. Почти сразу слышатся шаги, затем поворот ключей, замок щелкает, дверь открывается — Антон еще успевает удивиться, что хозяева даже не спрашивают, кто пришел… А потом он зависает. Капитально. Где-то на фоне продолжает играть труба — неумело, то и дело сбиваясь и срывая ноты. У Антона сердце бьется примерно также. — Здравствуйте. Он моргает, но слов подобрать не может — они все растерялись куда-то. Он и забыл, почему вообще сюда пришел. Играют громко? Ну и что, просто ребенок учится… Да и время всего-то полдесятого. — Мы громко? — спрашивает мужчина напротив, и сияющие голубые глаза становятся грустными и виноватыми. — Буквально десять минут еще поиграет, ладно? У нее зачет завтра. В музыкалке. Антон моргает снова и бездумно кивает, судорожно пытаясь сообразить, что сказать. Надо ведь хоть что-то ответить. Просто дать понять, что все хорошо, улыбнуться и уйти… Но в голове только разрозненные вопросы, которые из-за неловкости накладываются друг на друга, перемешивают буквы и срываются в мысленный скулеж. Вот и труба скулит, отказываясь подчиняться рукам и дыханию, очевидно, маленькой девочки. Это его дочь? Сколько ей? Как давно она играет и почему из всех инструментов — именно на трубе? А он сам играет на чем-нибудь? А есть у этой девочки мама? — Арсений, кто там? Еще один вопрос, заданный красивым женским голосом, а ответ: никто. — Извините, я просто… — Антон сглатывает вязкую слюну и наконец отмирает. На него смотрят с легким беспокойством. — Просто плохой день. Арсений — кто бы сомневался, что и имя будет красивое — хмыкает и улыбается. Легонько совсем, только уголком рта, но глаза при этом становится такими теплыми и сверкающими, что Антону хочется упасть прямо здесь, лечь на холодный бетонный пол и так лежать до конца жизни, потому что ничего прекраснее он в ней уже не увидит. — Бывает, — хмыкает Арсений. За его спиной мелькает тень, и Антон сразу делает шаг назад и в сторону. Не хочет видеть подтверждение, что и жена этого Арсения такая же красивая, и что они идеальная пара с идеальной дочерью (которая неидеально играет на трубе, но это, конечно, только пока). — Я, это… Спокойной ночи. Заранее, — выдает Антон, продолжая пятиться и с трудом выдавливая улыбку в ответ. — И удачи дочке на зачете! — Спасибо, — улыбается Арсений еще теплее, кивает будто чему-то своему и возвращается в квартиру. Антон смотрит на закрытую дверь.

***

На следующий день Антон приходит домой после двух пар. Смен нет, погода хорошая, и никаких дождей из лужи. Но настолько пришибленным жизнью он не чувствовал себя ни вчера, ни когда-либо еще. И он, как во сне, ходит по квартире, переодеваясь, умываясь, наливая воду в чайник… Пока не слышит звуки пианино. Это совсем не похоже на неловкую игру маленькой девочки. Музыка уверенная и стройная, и Антон не музыкант, он не знает ни композицию, ни нотную грамоту, но он слышит, что мелодия попросту красивая. Он зачем-то выходит из квартиры — все еще как во сне, — идет наверх и снова зависает, неуверенный, что имеет право постучаться, да и зачем? А потом он видит, что дверь слегка приоткрыта. Стучит в нее, незапертую, тянет на себя, но не делает ни шага внутрь, пока в коридоре не показывается Арсений. В простой футболке и штанах, босиком, слегка растрепанный и растерянный. Домашний. Красивый — но это очевидно. — Здрасьте, — выдает Антон и прикусывает губу. — А у вас тут это… Открыто. Арсений улыбается и идет ближе. — И правда… Здравствуйте. Он останавливается в шаге от двери — и от Антона. Неловко так, будто ждет от него объяснений. И Антон выпаливает: — А можно послушать? Вы красиво играете. И Арсений пропускает его в квартиру, в гостиную, где все подсвечено теплыми желтыми фонариками, к черному синтезатору, рядом с которым стоят цветы в вазе и удобное кресло. Антон сидит в кресле, слушает музыку и не думает, для кого предназначено это место. Сейчас здесь, рядом с Арсением, сидит он. И гадает, о ком эта тонкая, чувственная и почти надрывная мелодия. Гадает, глядя на букет с биркой слишком знакомого цветочного.