Черная пятница

Падение начинается у каждого по-разному. И расценивается оно по глубине. И, как ты думаешь, как скоро начнется твоё, Чарли? Аластор расценивает помощь ей как средство от постоянной скуки, способ убить время — хотя как он только это ни делал? — и не только его. Внутри него живёт азартный игрок, брокер, привыкший играть на бирже с акциями, и если после гибели его ждёт только такая скука смертная, то развеять её он может лишь своими и чужими усилиями. Чарли инструмент для достижения цели и их несостоявшаяся пока сделка — вопрос времени. Ресурс, который в аду резко становится бесценным. Хотя каждому и всему есть своя цена, и Аластор это прекрасно понимает и видит как никто другой. Он выстраивает внутреннюю конъюнктуру рынка, учитывает возможные погрешности, испытывая заранее провальный интерес к делу принцессы. Пока есть интерес, есть жизнь и прогресс. А в аду его уже давно, пожалуй, не хватает. Застоявшаяся клоака, кишащая ублюдками, которых не то что свет божий, люди видеть бы снова не хотели. А она надеется их исправлять — святая наивность в демоне не грех и в Чарли она даже забавляет. Аластор полагает, что через разрастающийся гостиничный бизнес можно в итоге заручиться доверием его владелицы, людьми и силой — всем необходимым, чтобы вновь заставить пасть ад к его ноге, как когда-то в 1933 году. Крах и падение — вот от чего он получает истинное удовольствие, разбавляющее монотонность любого существования. Даже при жизни только эти два заставляли в нем жизнь кипеть на грани с риском, идущим с ним рука об руку. Он бывший серийный убийца, а такие привычки не умирают н и к о г д а. Чарли же становится пешкой заведомо, даже когда Вэгги просит ему не верить. Но она верит и даёт ему право на шанс. До зевоты просто же ему далось приблизиться к ней настолько близко, насколько другого бы демона она никогда не пустила. Внутри принцессы ада тоже живёт зло — думается ему, — и оно имеет все права на то, чтобы пробудиться, когда придет подходящий час. Когда-нибудь её дело тоже настигнет чёрная пятница*, за которой последует великая, затяжная депрессия. Повторение краха фондовой биржи, только в аду — что может быть интереснее. Аластор считает, что ставить на это не стоит. Крушение целой империи и застоявшихся устоев — вот к чему он стремится. Но пока он лишь в начале своего пути, стоит за спиной смущенной от принятого решения Чарли, не знающей, верно ли она поступила. Она инстинктивно его опасается, чувствует, что зло, живущее в нем, не поддаётся так просто лечению. — Ты приняла правильное решение. — Правда? Что-то я не уверена…Да и мог бы ты мне сказать что-нибудь другое? — она потирает в неуверенной манере локти, подходит к раскрытому окну, выводящему своим видом на самые сочные «красоты» ада. И отсюда становится резко понятно, что сердце у маленькой Шарлотты сжимается от горя при взгляде на всё это каждый день. Шарлотта, Лотти, Чарли — Аластор играется с её именем, переворачивает его, потрошит на куски и разбирает. Немецкое, между прочим. — Удручающий вид, не правда ли? — он равняется с ней, сложив руки с микрофоном за спиной, и устремляет взгляд на ещё дымящуюся дыру в земле от их последнего — первого неудавшегося постояльца. — Да уж… Не шибко красивый, это точно. Я так давно хочу его изменить. Если бы только эти люди сами могли поверить, что у них есть шанс на искупление!  — она всплескивает руками и тут же устало потирает переносицу, — Тогда бы дела у нас пошли в гору… — Но ты ещё можешь здесь все изменить, — Чарли не замечает, как Аластор успевает наклониться к ней достаточно близко, чтобы в его речи она могла настолько сильно слышать помехи. Пищащий, скачущий звук, как при остановке работы кардиостимулятора. Она нервно сглатывает, но остаётся стоять на месте, и их глаза оказываются на одном уровне. У него гипнотический взгляд, как у питона, и все внутри Чарли бунтует при таком близком контакте — оно, это что-то, пытается голосом Вэгги твердить ей «бежать!», пока ноги остаются ватными на месте, приросшими к полу. Аластор убирает нависающую прядь светлых волос от её глаз и улыбается по-чеширски, прищуривая глаза с узкими вертикальными зрачками. А у Чарли любовь к котам с самого детства, если не с младенчества. И это подкупает. Ужасно подкупает. — Тебе нужно лишь невозможное для этого места — чудо. — Чудо? — переспрашивает она. И Аластор кивает, тяжело, словно болванчик, сначала роняя голову, а потом резко поднимая её обратно вверх. — И я тебе его, моя дорогая, обеспечу. Пока ты можешь обеспечить мне интерес. *** Следующая их встреча наедине происходит, когда работа в отеле наконец перестает кипеть. Днём прислуга активно заправляет чистотой в залах, вечером же к ним стекаются редкие, но постояльцы. Некоторые так и остаются на программу реабилитации, потому что идти им больше некуда, а некоторые открыто посылают всю их рабочую команду на детородный орган, который так любит Энджел Даст и к которому так прохладно относится сам Аластор. Бог подарил многим мужчинам член, но не мозги, это факт. И с ним и без едких выкриков Вэгги сложно не согласиться. Аластор застаёт Чарли одну у себя в кабинете, похороненную под кипами бумаг, которыми ей пришлось заниматься дополнительно, помимо своих. Половину бумажной работы, конечно, Радио-демон взял на себя, но, увы, помогающий им в разборе счетов, дел по доверенности и котировок по только заключенным сделкам Энджел улетел на ночные прогулки, без которых его работоспособность крайне страдала и прихрамывала на одну ногу, как он сам выразился. Усердие и трудолюбие этой девушки иногда приводили Аластора в восторг — заниматься столько часов бумагами и не послать все в седьмое пекло? — хотя, фактически, не так уж и далеко это было бы послано — нужно было уметь. Без усидчивости и веры в свои идеалы здесь явно не обошлось. — Хэй, бумажная принцесса, как успехи? — Аластор возникает у неё резко за спиной, бегло проходясь глазами по содержимому последней пачки бумаг. Все ясно, его детка пыталась изучать спрос и предложение клиентов, чтобы улучшить условия для их пребывания здесь. Дело муторное, но нужное. Многих из таких Аластор сегодня уже начитался — крупицу полезного добыть из оскорблений и попыток заставить хозяйку отеля уверовать в его непригодности удалось, но с большим трудом. После такого если нечто внутри демона Чарли и смогла всколыхнуть, оно тут же смиренно отдавало концы, вызывая на место прежнюю неприязнь и отвращение к окружающим. Люди в аду были похожи на насекомых и куда интереснее их было давить, чем налаживать для них жизнь — но это слишком варварский способ решения проблем перенаселения. И его уж точно не стоит упоминать при уставшей от всего принцессе. Чарли устало смахивает с волос последний листок, вглядывается в него и с пламенеющим взглядом кидает в мусорное ведро. Кажется, что она вот-вот спалит не только его, но и все остальные бумаги тоже. Аластор не трогает её. Только наблюдает несколько минут за тем, как она гневно расхаживает из одного угла кабинета в другой, одергивает рубашку, поправляет в третий раз бабочку и плюхается удручённо обратно. Ковер и следы, остающиеся за ней, прожигают в полу дыры. — Никто и не говорил, что будет легко. Наконец вставляет он, восстанавливая бумагу по щелчку пальцев. — Знаю-знаю-знаю! Ты говоришь со мной как Вэгги: «Я ведь предупреждала тебя, Чарли! Ты должна была предполагать, что твоя идея так быстро не пробьётся за толстые слои невежества этих безнадежных тупиц, не стоящих твоего времени!» — Чарли поднимает голос и пародирует похоже, даже копье воссоздаёт то же, что всегда собой носит «Серая шейка», как в шутку прозвал её Аластор. — Но ведь одноглазая красотка права, и ты сама это прекрасно понимаешь. — Если ты пришел со мной об этом поговорить, то дверь вон там, — Чарли устало направляет палец в сторону выхода из кабинета. Аластор ловит её ладонь и проводит по ней пальцами, разминает и подносит — на долю секунды, настолько незаметную, что может показаться, будто этого и не было — к своим губам, оставляя обжигающее прикосновение. Он желал её отвлечь, и у него получилось — Чарли теперь была полностью в его власти, захваченная непониманием, растерянностью и смущением. — Нет, я пришел обсудить с тобой, какая завтра у нас будет программа на званом ужине. Большие шишки стекутся прямиком сюда, — он склоняет скрипуче голову к плечу, широко улыбаясь, — Нельзя будет провалиться. Чарли тут же отдергивает руку, вертит головой и теряет в лице краски. — Д-да — да, конечно. Нам и вправду стоит это обсудить. Все нужное я уже заказала, остаётся лишь утрясти вопросы с программой. Как знаток всех этих сливок общества, благодаря моей маме, я могу предположить, что им должно будет понравиться, — Чарли заговорчески подмигивает и хихикает, совершенно счастливая и потерявшая былые признаки усталости и злости, которые преобладали над нею несколько минут назад. Удивительное создание. Аластору нужен был рабочий мозг, и он получил его. Но, что его не могло не позабавить, её реакция на него была крайне… милой. Обыкновенное женское внимание иной раз льстило и придавало бодрости духу намного больше, чем издевательства над подчинёнными. Это Радио-демон мог знать наверняка. *** После их оглушительной удачи, устроенного представления, не хуже, чем в филармонии, если здесь кто-то ещё находился настолько приличный, чтобы вспомнить о её существовании, Кэтти Киллджой могла подавиться своими отрицательными рейтингами и сломать ещё раз шею. Аластор, честно говоря, ей бы даже устроил для этого ещё один прецендент. Чарли пьяно обнимала его за шею, пока он нес её в её спальню. Принцесса явственно дала понять, что где дом её клиентов, там и её дом, так что на появившемся не так давно, относительно новом четвёртом этаже находилась спальня, обставленная по последнему писку рококо. Столетия этак восемнадцатого, вперемешку с современностью. Не совсем практично, но мягко, удобно и красиво — вот использовавшийся при постройке комнаты слоган, который вполне себя оправдывал. Аластор смог открыть дверь тростью без особых усилий, как и внести хихикающую девушку в комнату, посадив без происшествий и возможных падений на кровать. Светло-розовые бусы, висящие на её шее тонкой змейкой, стукнулись друг об друга прямо у него перед глазами, когда он поднял голову. Чарли была одета специально в стиле поздних 20-ых годов, которые он, по счастливости своей, живым еще застал и так безумно любил. Весь вечер был устроен в стиле «Великого Гэтсби», и помпезностью он обошёлся не меньшей. Сверкающая, в коротком платье, открывающем розовые коленки и бледную кожу бедер, она идеально гармонировала с ним — сочетание серебра и сверкающего черного. И торчащее из волос перо, то и дело норовившее пощекотать ему нос. — Хэй, Ал…ик… Ласто..тор, — Чарли расплылась в пьяной улыбке, не с первого раза, но всё-таки попадая черными губами по его щеке. В свете ламп — фонариков её темные глаза лукаво поблескивали. — У нас получилось… всё-таки получилось, — практически не дыша, шептала она одними губами, сжимая его оставшуюся у неё на талии руку в своей, облаченной в длинную черную перчатку. Вторая рука была от неё избавлена. Кажется, Чарли потеряла её во время танцев с одним из постояльцев. Аластор долгим изучающим движением прошёлся большим пальцем по её ладони, взвешивая её в своей. Маленькая, аккуратная и лёгкая. Практически совершенно невесомая. Он мог бы с лёгкостью её сломать, при неосторожности сжав пальцы сильнее дозволенного. Поцелуй Чарли все ещё горит у него на щеке черной меткой. Аластор, наверно, и вправду был проклят в этот вечер и, наверно, даже немного пьян, потому что, после предпринятой попытки уйти, он подаётся вперёд и накрывает черные, матовые губы Чарли своими. Ещё теплые и сохранившие вкус игривого огненного шампанского, они приоткрываются в неудовольствии — как может показаться на секунду — а потом уже становится совершенно непонятно, кто кого сильнее целует. Чарли хватает лацканы его костюма и тянет за них на себя, заставляя впечатать её в кровать. Аластор едва успевает выбросить ладони вперёд по обе стороны от её головы, чтобы не навалиться на бедняжку всем своим лёгким лишь с виду телом. Он был довольно худощав, да, но никто не отменял наличие тяжёлых костей и отсутствие в определённые моменты эфемерности. Ротик у Чарли совершенно маленький, такой же аккуратный, как и она сама — вот, из прически выбился золотистый локон и его хочется механически пригладить обратно, пока её ладони пытаются избавить его от пиджака, на удивление умело проникая под него, расстегивая золотистые пуговицы и стягивая на пол, укрытый её любимым персиковым ковром. Он проникает под юбку её платья без препятствий, слишком резко, пожалуй, но алкоголь всегда говорит «нет» тормозам. Когда-то давно это стало причиной его смерти, но думать об этом пока как-то не хочется. Свист, треск, рев мотора и крик — не его, но под ним он слышится тоже. Чарли выгибается и её стон, как и блеск в её глазах, напоминает ему о том, что он видел в последний раз перед смертью*. До чего же нелепая она была. Но должна была научить его осмотрительности. А он наступает на те же грабли, вколачиваясь в податливое тело Чарли, обхватившей его за талию ногами, словно в силки скручивая. Аластор точно знает, что когда-нибудь, когда они потратят последний бесценный ресурс в их мире до крупицы, когда блеск наслаждения в её глазах сменится отвращением, злостью и ненавистью, тогда он умрет снова. И его погибелью, без сомнения, будет она.