Смерти нет

      Они долго стоят так, обнявшись, Лю Хайкуань совсем теряет счет времени. Он гладит вздрагивающие плечи, чувствует, как Чжу судорожно цепляется за него, рубашка на плече промокла насквозь. Боль, обида, тоска — горький коктейль из эмоций, в котором при всем желании невозможно разделить сейчас чувства Цзаньцзиня и Мэн Яо, выплескивается на него короткими всхлипами, обрывками бессвязных фраз. Лю Хайкуань даже не пытается что-то отвечать. Просто держит Цзаньцзиня в объятиях — до тех пор, пока тот не затихает. Стук чужого сердца отдается в груди, постепенно успокаиваясь, и Лю Хайкуань осторожно гладит растрепанные волосы. Глаза у Чжу по-прежнему закрыты. Хайкуань целует мокрые ресницы, мягко проводит по щеке, осторожно трогает горестно опущенные уголки губ. Они знакомы не первый год, но таким несчастным и потерянным он видит Чжу впервые, и желание вернуть хотя бы тень привычной улыбки становится нестерпимым.       Чжу Цзаньцзинь едва держится на ногах, его ощутимо шатает, стоит хоть чуть-чуть отстраниться. В кресле двоим не уместиться, но выпустить его из рук сейчас — немыслимо. Лю Хайкуань целует теплую макушку и осторожно подталкивает Цзаньцзиня к кровати. Бережно укладывает его, опускается рядом сам. Чжу смотрит на него блестящими глазами, и Хайкуань ласково гладит его кончиками пальцев, убирая упавшие на лицо пряди. Чжу ловит его руку, прижимает к щеке, и в этом судорожном движении столько отчаянной беззвучной мольбы, что на миг сбивается сердце. Хайкуань наклоняется, целует вцепившиеся в руку тонкие пальцы, обнимает теснее.       — Все хорошо, — он прижимается губами к виску, вдыхает едва уловимый аромат парфюма и куда более ощутимый — средства для укладки, которого гримеры сегодня не пожалели на них обоих. Чжу прерывисто вздыхает, обведенные темными кругами глаза кажутся ещё больше. Он всегда смотрит прямо, не пряча взгляд, и каждый раз, когда это происходит, внутри у Лю Хайкуаня что-то замирает. Он невольно вспоминает, как год назад, ещё на съёмках, Цзаньцзинь впервые попросил его задержаться, чтобы прогнать в павильоне сцену, которую им предстояло снимать на следующий день. Он согласился тогда, сцена и впрямь была сложной. И почти сразу пожалел о своем согласии, потому что в отсутствие гримеров, осветителей, и всех тех, кто неизбежно наполняет съёмочную площадку, даже в самых простых репликах зазвучал скрытый смысл, отвлечься от которого с каждой минутой становилось все труднее. А смотреть, как в вырезе рубашки Цзаньцзиня бьётся между ключицами пульс, как ложатся на высокие скулы тени от длинных ресниц — и вовсе невыносимо.       Он так и не смог потом понять, в какой момент Чжу оказался слишком близко. Как поднял на него глаза, в которых светилось столько откровенного, неподдельного обожания, что он не выдержал, на короткий миг потеряв над собой контроль — шагнул вперед, сжимая руки на тонких плечах. Он хорошо помнит, как распахнулись тогда глаза Цзаньцзиня, как мгновенно слетела с приоткрывшихся губ легкая улыбка, помнит короткий судорожный вздох… Не помнит, кто из них первым потянулся навстречу — будто натянутая до предела пружина наконец сорвалась, бросив их друг к другу. Они целовались, не помня себя, посреди освещенного закатным солнцем павильона, не замечая рассыпавшихся по полу листов сценария, не замечая вообще ничего вокруг, потому что мир внезапно сузился до крошечного пятачка, на котором кроме них двоих больше никому не было места. То, что никто не увидел их тогда, не заснял, не сфотографировал — воистину чудо и благословение Небес.        — Попробуй все-таки уснуть, — он мягко сжимает ладонь Цзаньцзиня в своей. Чжу качает головой, едва заметно морщится, тянет руку к затылку.       — Болит? — Лю Хайкуань не дожидаясь ответа гладит пальцами шею, ощупывает твердые, словно судорогой сведенные мышцы.       — Никуда не годится, — он решительно тянет Чжу на себя, помогая сесть, — сними рубашку.       Сам расстегивает пуговицы, укладывает Цзаньцзиня лицом вниз, коротко растирает ладони и принимается осторожно массировать застывшие плечи. Глаза давно привыкли к полумраку, и падающий из окна свет рекламы рельефно обрисовывает каждую мышцу на обнаженной спине. Чжу лежит с закрытыми глазами, только иногда вздрагивает, если Хайкуаню удается нащупать особенно болезненную точку. Лю Хайкуань никогда не занимался массажем профессионально, в его движениях больше ласки, чем положенной силы и точности, но тело под его руками все же постепенно расслабляется. Он напоследок проводит рукой вдоль спины, наклоняется, мягко целует выступающий позвонок в основании шеи. Не удержавшись проводит губами дорожку к плечу, целует снова, слышит прерывистый вздох. Цзаньцзинь приподнимает голову, поворачивается. Губы у него соленые на вкус, но хотя бы не дрожат больше, и Лю Хайкуань рад даже этому. Он мягко прихватывает их своими, нежит и ласкает, не стремясь проникнуть внутрь, пока Цзаньцзинь сам не проявляет инициативу. Целуется Чжу восхитительно, Лю Хайкуаню никогда и ни с кем не было так хорошо, но сегодня он не позволяет себе забываться, растворяясь в ощущениях, хотя собственное тело откликается на поцелуи весьма недвусмысленно. Он опускается ниже, целует шею. Чжу сглатывает, запрокинув голову, Хайкуань чувствует, как дергается под губами кадык. Ведет поцелуями неторопливую дорожку по груди, прихватывает губами сосок, щекочет его кончиком языка, чувствуя быстрые удары сердца. Дыхание Чжу учащается, он приподнимается на локте, норовит поцеловать сам — но в планы Лю Хайкуаня сегодня не входит позволить ему перехватить инициативу. Он знает, как заставить Цзаньцзиня забыть не то, что любые проблемы — собственное имя, и намерен воспользоваться этим знанием в полной мере. Он продолжает целовать его, не позволяя подняться, держит тонкое запястье, постепенно опускаясь все ниже. Чувствует, как вздрагивает Цзаньцзинь, когда рука накрывает пах, слышит, как сбивается и без того неровное дыхание. Проводит языком по напряженному животу над самым поясом и тянет вниз молнию.       — Хайкуань… — голос у Чжу жалобный, задыхающийся, и от его звука по телу прокатывается волна щекотных мурашек. Он снова пытается приподняться, но Лю Хайкуань снова не даёт ему такой возможности. Свободной рукой расстёгивает ремень и стягивает брюки вместе с бельем. Чжу судорожно вздыхает, почти стонет, упирается рукой ему в плечо, словно пытаясь остановить. Почему Цзаньцзинь, который так охотно дарит ему любые, самые смелые ласки, неизменно теряется и заливается краской, стоит только попробовать ответить ему тем же — загадка. Но сейчас Лю Хайкуань не намерен искать на нее ответ. Достаточно того, что он просто знает, как довести Чжу до исступления, хотя никогда не скажет об этом вслух. Он гладит бедро, поджавшиеся от напряжения мышцы живота, снова целует гладкую кожу.       — Что ты… не надо… — Цзаньцзиня колотит дрожь, голос срывается, пальцы путаются в волосах.       «Я люблю тебя. Хочу, чтобы ты чувствовал только это, чтобы не мог больше думать ни о чем другом». Лю Хайкуань слушает рваное дыхание, искоса смотрит на Цзаньцзиня сквозь ресницы — у того на скулах горят яркие пятна, глаза лихорадочно блестят — потом наклоняется и обнимает напряженную плоть губами. Чжу ахает, дергается, вцепляется пальцами в покрывало. Лю Хайкуань прикрывает глаза — Цзаньцзинь совершенен в своей наготе, собственное тело отзывается нетерпеливой дрожью, кровь толчками бьется в висках. Он продолжает ласкать его, сжимая губы сильнее, неторопливо очерчивая языком каждую впадинку. Чжу кусает губы, изо всех сил старается не стонать. Отворачивает голову, пытаясь спрятать в подушку горящее лицо. Лю Хайкуань думает о том, сколько раз Цзаньцзинь ласкал подобным образом его самого, и эти воспоминания отдаются горячей тяжестью в паху. Он гладит губами нежную бархатистую кожу, не позволяя себе отвлекаться на собственное возбуждение — слишком восхитительно чувствовать чужую дрожь, слышать судорожное дыхание, раз за разом срывающееся в стон, обнимать губами гладкую твердую плоть. Цзаньцзинь никогда не просил его ни о чем подобном, но то, что Лю Хайкуань видит сейчас, красноречивее любых слов. Удовольствие накрывает Чжу неудержимо, как приливная волна, смывает выставленные разумом барьеры, отнимает контроль над собственным телом. Наблюдать за этим, чувствовать, как тонет в жгучем наслаждении чужое сознание — страшно и восхитительно. Цзаньцзинь стонет в голос, мечется по кровати, зажимает себе рот ладонью. Собственное тело отзывается мучительно-сладко, по позвоночнику бежит горячая волна, отдаваясь покалыванием в кончиках пальцев. Воздуха не хватает, и Лю Хайкуань чуть отстраняется. Чувствует, как судорожно сжимаются на затылке пальцы, прижимают, заставляя снова взять глубже — Цзаньцзинь никогда не позволял себе такого прежде, и возбуждение накатывает с новой силой, застилая глаза мутной пеленой. Он отпускает себя, позволяя Чжу толкнуться так глубоко, как только возможно, и еще раз, и еще… Цзаньцзинь выгибается всем телом, запрокидывая голову, срывается в крик — и удовольствие выплескивается из него терпкой горячей волной. Лю Хайкуань держит, пока Чжу не перестает содрогаться, потом осторожно отпускает его и утыкается лбом в кровать. В ушах шумит кровь, желание огнем растекается по венам, и он сжимает зубы, пытаясь взять тело под контроль.       — Хайкуань… — голос у Чжу дрожит, дыхание вырывается из груди быстрыми неровными толчками. Он сползает ниже, тянется навстречу, взгляд у него поплывший и расфокусированный. Тонкие руки обнимают, слепо шарят по телу, на ощупь расстегивая брюки — и Лю Хайкуаню хватает всего пары движений подрагивающих пальцев, чтобы острая волна удовольствия накрыла и его самого.       Лю Хайкуань долго лежит без сна, слушая ровное дыхание рядом. Цзаньцзинь вздыхает, не просыпаясь, поворачивается, обнимающая Хайкуаня рука расслабленно соскальзывает вниз. Хайкуань смотрит на спокойное лицо, на легкую улыбку, притаившуюся в уголках губ, на едва обозначившиеся ямочки, и чувствует, как вновь перехватывает дыхание, как глухо щемит сердце от переполняющей его нежности.       «Я всегда буду с тобой».       Сон мало-помалу подбирается к нему, скрадывая звуки, размывая очертания предметов. Льющийся в окно свет мало похож на лунный, но если немного прикрыть глаза, серебристые отблески сплетаются в широкую дорогу, уходящую ввысь. Лю Хайкуань смотрит, как по этой дороге рука об руку идут две фигуры — в голубом и золотистом, все дальше и дальше, постепенно растворяясь в туманном мареве — и сильнее прижимает к себе спящего Цзаньцзиня.       Смерти нет.       Есть бесконечная дорога — и нить судьбы, связывающая две души.       Лю Хайкуань закрывает глаза. Завтра будет новый день, а за ним еще один, и еще много-много других. Но сколько бы их не было — свой путь он пройдет не в одиночестве.