Больные

      Даст говорит очень мало, ещё меньше по существу:       Выпей со мной.

Говори, не молчи.

Ты — больной.

      Блу соглашается с ним во всём.       Пьёт, пусть и не пьянеет. Говорит всё, что думает, громко, с выражением, как в детстве стихи читал — со скамейки, перед публикой, на бис. Ребёнок, ей-чёрту. Придуривается прямо как Киллер, но из себя никого не строит. И что болен, не отрицает, просто... предпочитает называть это — устал. Устал настолько, что чувствует себя комфортно в компании психопата-убийцы. Ну да, это издержки профессии. Без этого ему никуда.       Вообще никуда, куда ни глянь в целом мире, и совершенно никуда, ни одной клеточкой тела никуда, конкретно в этом баре. Что совсем не удивительно.       В этом баре мрачной обстановки, скверной репутации и немыслимо тактичного персонала в лице одного единственного бармена от дара, или скорее проклятия, не ожидать худшего от тех, кто в любой момент на это худшее способен, деться совершенно некуда. И это даже не учитывая, что в баре любят ошиваться такие личности как Даст. Пусть и зачастил он сюда только в последнее время, чему причины Блу не разбирал. Слишком о многом ему и так приходится думать и беспокоиться одновременно: строить, нет, подстраивать под себя убийц, шифроваться от начальства, следить за своей речью, чтобы не взболтнуть чего лишнего.       Иногда (постоянно) Блу кажется, что он ходит по краю. Шаг влево, шаг вправо — на него точат ножи. И не важно какая из сторон. Но, пока он пьёт с одним из них, кто-то, возвращаясь домой поздней ночью, может быть чуточку спокойнее. И это главное.       Даст разворачивается и как-то особенно вальяжно разваливается, откидываясь на спинку барной стойки, опрокидывает очередной стакан в себя и левую руку на столешницу. Рукав слегка задирается, не замечает. Да и не за чем ему. Никогда не следил за своим внешним видом, а тут вдруг спохватился — нет. Призывает бармена щелчком пальцев, как свои атаки — привычка. Пока Гриллби дежурно наполняет его стакан, Блу неотрывно пялится на оголённый участок кости, что едва заходит за запястье.       На костях серых из-за пыли и праха, которые въелись, наверное, в саму магическую суть, виднелись неровные рубцы. Они бугрились, резко выделяясь на гладкой поверхности кости. Лучевой кости.       Перед глазницами замаячили фотографии невменяемого монстра, запакованного в смирительную рубашку, кадры с камер видеонаблюдения, снимки последствий самого побега, а та запись... Блу видел её только краем глаза: мутные, расплывчатые образы, больничная рубаха вся в тёмных пятнах крови, в руке острый предмет на первый взгляд похожий на клинок. Вот только как показала экспертиза, это был никакой не клинок, а осколок кости — длинный, около полуметра, если судить по записи. Не каждая кость в теле скелета достигает такой длинны.       Чтобы сложить дважды два, не обязательно быть экстрасенсом или криминалистом. Осколок из видео и рубец на лучевой кости Даста; в голове Блу щёлкает — тот самый; с краями неровными, острыми — оружие, единственное, которое было у него под рукой, буквально. И к которому он отнёсся со всей присущей ему халатностью, если судить по неровно сросшимся краям; наверняка он просто приложил осколок на место, состыковал кое-как, может, для приличия даже повязал чем, но на этом всё; ни тебе рентген сделать, ни хоть к травматологу сходить.       Ничего из этого, Блу более чем уверен, Даст не делал. И в итоге, две параллельные трещины по всей длине лучевой кости срослись в грубый шрам наверняка с шершавой поверхностью или наоборот разительно гладкой.       Блу, как заворожённый, тянет руку и касается осторожно неровных стыков кончиками пальцев, почти невесомо, словно пытается коснуться чего-то бесплотного, и у него получается. Он скользит пальцами над шрамом кругами, из стороны в сторону, по диагонали, выводит другие причудливые узоры, замирает у самого края, отдельно отмечая остроту угла скола, который вероятно служил остриём, и улыбается так, словно ему великую тайну доверили. Посвятили... не суть. Он так увлечён и отчуждён сейчас, но всё равно замечает, запоздало, но замечает — Даст руки не отнимает.       И вот лучше бы не замечал.       Блу сглатывает просто потому, что может, перед тем как поднять огоньки своих зрачков и встретиться со взглядом заинтересованных глазниц, в безумии которых плещется больше осознанности, чем когда-либо раньше. Как на зло. Вопреки всему. Просто потому, что тоже может… смотреть с прищуром и нескрываемым любопытством, да давить лыбу, какая только в страшном сне может присниться. Только ничего подобного Блу не снится, ему вообще в последнее время ничего не снится, словно он просыпает сам процесс сна, очухиваясь сразу уставшим.       Да-а-а, он устал, а Даст смотрит слишком безумно, по нему давно психбольница плачет горючими слезами; он: опасен, неуравновешен, болен, может превратить любую жизнь в кошмар. Блу ведёт дальше под рукав, хочет узнать, где кончается этот шрам.       Каждый контур прорисовывается в воображении необычайно ярко, словно он может видеть сквозь рукав поношенной куртки. И ничего важнее этого быть сейчас просто не может. Всё восприятие неотвратимо сворачивается на отрезке от запястья до локтя. Теряется весь смрад замкнутого помещения, глохнет фоновая музыка, джаз вроде, даже усталость гаснет, слабнет. Он и забыл уже, как легко принимать решения, от которых не зависят чужие жизни. Ведёшь себе по руке линии и ни о чём не думаешь. Всегда бы так.       Когда ключицы касаются чужие пальцы, его даже не дёргает, грудная клетка мерно ходит под голубой футболкой в мелкую звёздочку. Он позволил себе одеться по-домашнему удобно, не первый раз пьёт с Дастом и наверняка не последний.       Касания, не сказать, что навязчиво, но повторяют контур, движутся плавно, слишком плавно для того, чей рассудок разбегается в стороны, стоит о нём только упомянуть. Достаточно лицемерно, если учесть, что собственные мысли путаются в клубке между сомнениями и слепой уверенностью почти ежеминутно.       Опять эти мысли. Лишние конкретно сейчас мысли так и наводняют уставший разум, стремятся захватить целиком. Но пока под пальцами неровные стыки лучевой кости, избавиться от них до удивительного просто.       Полностью сосредоточиться на шраме, впрочем, становится в разы труднее, пока чужие пальцы водят исключительно по ключице, не выходя за её пределы. Водят из стороны в сторону, каждым пальцем попеременно, большим, указательным, средним… Была бы у Блу губа он бы её непременно закусил, а так приходится довольствоваться тем что есть, уверяя себя — зато это честно, отвлекающие, но честно и никак не… томительно.       Синий и красный в левой глазнице смешиваются, как в блендере ингредиенты для тако, стоило только поднять взгляд. «Ингредиенты для тако» — больное сравнение, да. Но Блу и не скрывает, что болен, не здоров, а больным (или всё же уставшим?) нужен отдых, им можно расслабиться хоть раз, хоть пол раза. Только здесь и сейчас.       Блу срывается первым, так он думает, рывком достигает конца лучевой кости, локтя, плечевую сжимает в ладони с не присущим ему остервенением, тянется сам и не замечает, как тянет за ключицу Даст.       Безумие в глазницах заиграло так неистово, как никогда ранее, полыхнуло обжигающим скулы пламенем, просачиваясь через плотно сомкнутые веки, посылая здравый смысл к чёрту, туда же куда и всю тревогу. И Блу сейчас точно не скажет, чьё это безумие.       Рука покоилась на барной стойке, придавлена, пальцы вплетались в лучевую кость с больным желанием, чтобы этот шрам впечатался в ладонь. Как будто так и должно быть. Как будто так правильнее всего. На одном стуле места хватает с натяжкой — неважно. Гриллби вытирает стаканы насухо, внимания не обращает, молчаливый бармен смотрит на всё сквозь пальцы.       Пространство вокруг поплыло, закружилось, пошло ходуном, через пень колоду и словно замедлилось. Блу чувствует себя в стельку пьяным, хоть никогда таковым и не был, сколько алкоголя он бы не выпил. Однако сейчас он банально не понимает, где находится, ещё в баре или уже нет.       Хотя, а важно ли?       Даст безумен, по-иному безумен, этому безумству точно есть определение, но так оно кажется более уместным, настоящим. Даст безумен, да, это неоспоримый факт, но вместе с тем он поразительно нежен. Налетает порывисто, обжигает уже не безумием — дыханием. Сухим, горячим, как ветер в жаркий день. И от этого у Блу кружится голова, он хватается за рёбра, просовывает между ними пальцы, как сквозь прутья решётки, притягивает к своей груди. И эта инициатива, единственное на что его хватает.       На плечи Блу давит нещадно, тяжкий груз ответственности, об этом он чаще всего говорит. Даст сминает в своих руках его кости, как пластилин. До искр, до звёзд, все как одну. Так что дышать ровно становится невозможно, только урывками, всхлипами, стонами, не думая о последствиях, о завтра и вчера, просто держась за этот момент, жадно, отчаянно, сгоряча.       Где-то на задворках мутнеющего сознания, впиваясь когтями в чужую кость, притягивая и притягиваясь, нарушая самым постыдным образом все моральные границы, Блу кубарем скатывается за грань и признаётся, что ни черта он не уставший, а самый что ни на есть больной.

***

      Наутро Блу не узнаёт себя, такого посвежевшего, отдохнувшего, полного сил и энергии, не узнаёт и не признаёт, того легкомысленного себя вчера вечером, не может узнать в том дёрганном, постоянно на нервах, в том чужом, но ставшим до омерзения привычным за последние недели тотального лицемерия... себя.       Через открытое окошко в комнату врываются свежий воздух и городской шум. Футболка в мелкую звёздочку валяется на полу, остальное, наверное, в той же плоскости. Постель мятая, подушки комканные, где Блу находится, он не знал.       Груз ответственности преспокойненько висит на плечах, никуда не делся, и не денется, дети, волонтёры, убийцы. Даста нигде нет. Хотя глупо было надеяться, что он останется, сообразит кофейку на двоих и… Блу больше удивляет, что он его не убил. Этот безумный, поехавший, такой же уставший и больной, но до одурения живой, живее, чем Блу весь вчерашний день и прошедшую неделю…       Увидит ли он его этим вечером в баре, на прежнем месте, уже со стаканами до краёв и оскалом на пол-лица?       А потом Эррор сообщает, что Даст не придёт ни сегодня, ни завтра, никогда.