Без следов

Ольга открывает пластиковое окно, и ветер, вперемешку со снегом, потоком врезается в бледную кожу, обволакивая до кончиков пальцев колючим холодом. Скользит по полу, еле слышно насвистывая гнусавую мелодию, и по-хозяйки хлопает балконной дверью, словно в тихое жилище, жившее в ожидании уже много лет, наконец, вернулся кто-то из домочадцев. В пухлых потрескавшихся губах плотно зажата сигарета, будто она последняя во всем мире, а её обладательница до дрожи в руках в ней нуждается, чтобы глупо выронить на асфальт. Но это только кажется. На самом деле Серябкина скуривает десятую или двенадцатую за час, ни капли не переживая о наличие хотя бы маломальских ресурсов в пачке с кричащим о страшных последствиях рисунком. Уже давно не пугает. Пугает то, что девушка, находящаяся с обратной стороны балконной двери, теперь торопливо собирается, чересчур дергано поправляет белые простыни, осматривается так, словно боится оставить хотя бы малейший след своего пребывания здесь. Ольга плюёт с чёрт знает какого этажа отеля с яркой неоновой вывиской, тушит папиросу и медленно ступает на идеальный паркет, по которому сквозняк шустро срывается обратно на шумный проспект. — Уже уходишь? — сипло проговаривает Серябкина в пустоту, присаживаясь на край кровати, которая так предательски отпускает воспоминания ночи вместе с торопящейся брюнеткой. Кажется, в номере стерильная чистота. Ни запахов, ни сбитой наволочки на подушке, ни едва заметных царапин на дорогом ландшафте. Стеклянная ваза, стоящая на журнальном столике, в геометрической точности осталась в том же положении, даже на чёртовой прикроватной тумбе слой пыли в левом углу на нижней полке покоится невредимым. Складывается впечатление, что место это посещали последний раз в один из вторничных санитарных будней. Бесит. — Мне на студии надо быть через час, — произносит Лена, больше для показушности взглянув на часы. — Ничего не забыла? — изучает Ольга в руках золотое с безымянного популярной замужней певицы. Темникова впервые за несколько минут суетных сборов неспеша подходит к шатенке и садится рядом, но не ближе, чем того допускают рамки, что после каждой подобного рода встречи Лена строит в своей голове, стараясь как можно больше отстраниться от человека, во тьме с которым эти же самые рамки собственноручно стирает в пыль, во вспышках крышесносной страсти стирая шёлковую кожу о грубые хлопковые простыни. — Скажи, тебе доставляет удовольствие вот это ебанутое скитание от меня к нему? — хмурится Оля, зажав в кулак ювелирную безделушку. — Вчера вечером, когда ты срывала с меня одежду, у тебя таких вопросов не возникало? — едко отзывается Темникова. — Каково это, смотреть ему в глаза через 4 часа после того, что тут происходило? — игнорирует Серябкина. — Точно так же, как судорожно печатать ей кучу смс с сердечками, подкрепляемое извинениями о задержке на работе за 4 минуты до того, что тут начинает происходить. Серябкина горестно ухмыляется прилетевшему острой стрелой замечанию и едва заметно жмурится больше по привычке, нежели от боли задетых чувств. О чувствах не может идти и речи, они давно прогорели, а затем ушли на дно океана слёз, пролитых девочкой Олей в далёкой беззаботной молодости. Тогда, сидя в ванной на кафельном полу, стирая солёные дорожки вместе с дешёвой тушью после очередного накопившегося, что прорвавшейся плотиной свалилось на хрупкие плечи, Серябкина поняла — выплакала, больше не режет, не тревожит совсем. Остатки (останки) — изредка растворяются в ядовитом воздухе, переплетаясь с клубами никотинового дыма. Шатенка ногтями сжимает горло, не запечатлив в памяти момент, когда она решает удавить Темникову вместе с кусками хотя бы каких-то эмоций, может, что-то да сохранится, не выскользнет тоненьким шлейфом. Заглядывает в кошачьи голубые, в которых морскими волнами закипает страх с мутной яростью, надеясь уловить что-то от той Лены, но на глубине стабильно виднеется лишь раздавившее своей тяжеловестностью все стрелки танометров равнодушее. — Конченная сука, — шипит сквозь зубы Серябкина, сильнее сжимая хрипящее горло. — Патологическая лгунья, — сдавленно выплевывает Лена, даже в таком положении чувствуя себя сильнее и увереннее отчаянно нависнувшей над ней Ольги. Но только это не соревнование в стойкости и непоколебимости, за победу в котором можно получить первую ступень эмоционального пьедестала, золотую медаль или билет в семейное кругосветное путешествие, это лишь глупое театральное представление, заранее полученный  билет на которое когда-то уже послужил дорогой в точку невозврата, где слова давно ничего не значат, а фальшивая пантомима на сцене вызывает только желание проблеваться. Темникова, не разрывая зрительного контакта, медленно разжимает каменное запястье и, кое-как высвободившись из капкана, откашливается, слащаво улыбаясь своей грациозности. Серябкина властно впивается в тонкие губы, стирая тщательно уложенный слой матовой нежно-розовой помады, окрашивает их ядовито-алым, прикусив нижнюю. Лена разрывает поцелуй и, пошло слизывая собственную кровь с пухлых напротив, заводит руки Ольги за спину, плотно стискивая их пальцами. Серябкина послушно разворачивается, позволяя оседлать бедра и чувствует, как возбуждающе тянет живот под искристым взглядом ледяных глаз. — Знаешь, почему мы до сих пор вместе? — произносит Темникова, внося в последнее слово совсем иной смысл. — Потому что секс с ним так себе? — Потому что ненависть живёт дольше любви, — завершает брюнетка, ловко выхватывая обручальное из скованных рук Ольги. Дверь номера с пометкой 487 едва слышимо скрипит, провожая покинувшего комнату гостя. Серябкину ни на шутку лихорадит, пока она выводит известный ей одной символ на пыльном углу, как знак протеста против тяжёлого воздуха, что осел на пол, а после вылетел вон вместе со всем ими пережитым по десятому кругу. «Ведь жила же без тебя вечность и ещё одну проживу» Шатенка зажимает в дрожащих руках айфон, который с началом своей работы щедро делится с хозяйкой всей информацией, поступившей за ночь, но Ольга неблагодарно игнорирует весь поток уведомлений, моментально находя чат с нужным абонентом. «Готовься к жарким выходным» улетает адресату, что на другом конце Москвы вздрагивает от оповещения, проснувшись в обнимку с пустой банкой быстрорастворимого Нескафе, которая тут же ненароком напоминает о бессонной ночи, проведённой лишь в компании одиночества и переживаний. «На следующих выходных» приходит на мобильный Серябкиной, и девушка тут же стирает пришедшее послание вместе с посланником, в голове очерчивая контур даты, в руках — отпечаток нежно-розовой матовой помады, оставленный на хрустальном бокале.