hanging by a thread.

Time to let it go It won't let go of me Hanging by a thread Cutting the cord and then falling back into the black 'cause if I don't If I wait 'til it feels right I'll be waiting my whole life Долгое время Тошинори думал, что на нём всё и закончится. Оборвётся история, прошившая тёмное полотно истории незаметным, гордым шлейфом. Закончится эпоха, обёрнутая вокруг его кулака, слепяще блестнёт небесным огнём под рёбрами, на глиняных лицах человеческой массы и собьётся стремительным потоком к будущему, в котором он жил десятками лет, -- стань героем, стань Символом, пролей кровь, достань твёрдыми узловатыми пальцами до острого синего свода. Запомнись Первым из Непобедимых, Последним из Жертвующих. Будь великодушен, смотрящий в сухой звёздный вакуум; будь благодарным, тот, чья сила вылеплена из вековой грязи. Тошинори летел по жизни стремительно -- горел, как факел и буквально, и фигурально, скатывался в восковую предрассветную серость, носил плащ Героя Номер Один под кожей и спасал мир по вторникам. Никаких привязанностей, никаких обещаний -- он не имел права брать их с собой, если хотел выжить. Он был рыжекожим американским Атласом с белозубой улыбкой и аризонской пылью на стенках лёгких, прошедший через грифельную остроту асфальта до индигового, холодного неба, пронёсший столько жизней, чтобы забыть об одной-единственной -- разргретый ужин на одного, полная скука от одинокого укоризненного пространства под люминесцентными лампами. Никогда не знал, какого это -- ждать. В теории он понимал, что это такое, -- Тошинори помнил, что его учитель ждала его одиннадцать лет ровно с того момента, как получила Один-За-Всех. Каждый его предшественник, каждый голос, вшитый в корку сознания тонким и необъянимым изгибом нерассказанных историй, знал, какого это -- понимать, что где-то там ребёнок, которому суждено стать колыбелью силы, ступенькой на пьедестале -- спящий под детскими царапинами и вельветовой розовой кожей, запрятанный в самые глубокие волокна души потенциал. И не просто понимать -- ощущать путь к нему упругой, тяжёлой тетивой, натянутой сквозь каждый оборот крови в венах, чувствовать, как все, кто был до тебя, ведут тебя к твоему наследию. У Шимуры-сэнсей было так. У её наставника было так. У наставника её наставника -- всё верно -- было так. И Тошинори хотел ощутить это ожидание на вкус -- всю его тяжесть, всю значимость. Всю его особенность. Ему говорили, что это может занять время. Ему говорили, что ребёнок может быть даже не рождённым -- но отмеченным, существующим в пространстве более широком, чем сухой, выверенный атлас времени. И он ждал. Днями, неделями, месяцами, годами пробовал ощущения под языком на вкус, слушал дробный, белый пульс у висков. Предвкушал. Но чувство не просыпалось -- он был уверен, что узнал бы его, отличимое и новое, непонятное и волнующее. Но оно не появлялось -- не тянуло за самые тонкие фибры его разума день ото дня, не скреблось торопливым нетерпением, очерком дремлющей силы под кожей, не дрожало трепетным и тревожным зовом к чему-то неизвестному, к чему-то не до конца осознанному. И в конце концов он свыкся -- ему предстояло стать Символом Мира, Тошинори Яги, блестательным и несокрушимым титаном добродеятели, столпом общества с раем над самым шпилем -- добавить к этому чувство ответственности и завершенности не составляло труда. И чем больше он копил в себе рокочущей, податливой мощи, чем больше вынашивал под сердцем ненависть к Всем-За-Одного, прокатывающуюся в крови нефтяными разводами, тем увереннее он был: он -- последний. Он -- наследник поколений. Он -- тот, кто должен положить всему конец, раз и навсегда. И он не возражал -- Тошинори был продуктом жертвоприношений стольких людей, по чьим жилам циркулировал этот странный, светоносный дар, он был эпицентром их воли и он был самым великим самоотречением из всех. Так тому и быть. И он жил -- отдавал всего себя, без остатка, стирал свою личность под грузом спасённых на своих плечах, был согласен на то, что история забудет его имя -- останется только Всемогущий, великолепный герой Всемогущий: бесцеремонный, жизнерадостный, благосклонный и прямолинейный — идеальный образ непроходимой стены сообщества, которому всё ни по чём, чьё имя на всех чопорных глянцевых обложках и на губах у каждого подростка с паршивым даром и дешёвыми сигаретами в карманах: широкий, распахнутый смех, твёрдые белые зубы и объективы камер, так много камер -- безцветный монотонный пластик, тёплое тёмное стекло, красные бархатные дорожки. Он не был маской, но был безликим созданием тех, кто в нём нуждался, и это его устраивало -- не будет того, кому он мог бы передать свою ношу, не будет того, кто стал бы холстом под его пальцами, не будет того, чьё нутро огибает протяжная леска наследственности, чьи вены огибают широкие лазурные ленты предназначения страше, чем все они. Да. Тошинори думал, что ему придётся стать завершением. Но это время длилось не вечно.

* * *

Тошинори дёргает тугой узел галстука, как только соскальзывает в густой, нафталиновый мрак квартиры -- сухой, неприветливый запах ментола оседает светлым налётом на стенках лёгких, мышцы тянет усталым спазмом. Он стягивает дорогущий костюм, улыбающийся его отражению чопорным самодовольством глянцевой, угольной ткани, и прокладывает свой путь прямиком к пустому холодильнику -- одиночество стало привычным унынием -- серый потолок смотрел с укором на глянцевое полотно пола, белёсая, в молочную пену, плёнка застывших запахов -- лак для волос, паршивый кофе, сквозной серый воздух -- оборачивала пространство в тусклый, скучный безвременный бег, забытые бумажки синими углами цеплялись за глаза, холод бледным ментоловым настом царапал стенки лёгких. Нет еды -- глотает горячую воду прямо из под крана -- серая и шершавая, она грубо царапает горло; нет желания заниматься хоть чем-либо -- засыпает иногда прямо на кухне, роняя шафрановые нити испорченных волос на глаза. Эта рутина вездесущая и непобедимая -- интервью, спасения, схватки со злодеями, пустующая жизнь. День ото дня -- интервьюспасениясхваткисозлодеямипустующаяжизнь, но ему только оставалось пожимать на незавязавшийся внутренний диалог плечами и надеяться, что однажды он не умрёт так от скуки и серости собственного дома -- бледная крупа под ногами, взболомошенный запах цитрусовых в рыжем воздухе, пустые коридоры. Но сегодня что-то не так -- осознание приходит не сразу, но слетает в сознание громким стуком и там и остаётся: что-то изменилось. Это ощущение -- это предчувствие перемены, как когда перед дождём в густой, тёмный воздух голубыми, широкими лентами льётся запах озона, трещит по швам от белёсых грозовых отголосков, и Тошинори не может понять, что могло его вызвать. Беспочвенное и тихое -- если бы он сражался сейчас, он даже не ощутил бы его под осадой горячей крови, упругого тока ветра под кожей и цеметной пыли на губах -- Тошинори подумал, что оно скоро растает тонким осадком во рту, но нет: оно сплелось с мерной дробью его пульса, прокатилось вниз по геометрическому очертанию его позвоночника и натянулось сквозь пространство -- он был практически уверен, что мог бы ощутить эту прозрачную, тревожную леску, если бы поднял пальцы к груди. Это было ново. Он не способен придумать этому название. Что-то знакомое раскрывается в душе, как будто знакомство со старинным другом из детства -- добрая сеть морщинок у глаз от тыквенных, бордовых улыбок и сбитые коленки; как будто что-то наконец вставало на своё место. Да. У этого чувства был привкус ностальгии. Тошинори почувствовал – один за другим – все тембры этого чувства, этого зова. Потом этот момент развернулся в сознании в чёткой, усиленной перспективе, и его уже ничего не волновало. Запах ментола отзывался знакомой прохладной дрожью, большая круглая капля упала с тонкого водянистого неба, собиравшего весь мир распахнутыми сводами над его головой, цепляющимся за разбухший край горизонта, и стукнулась о восковое полотно стекла. Озарение вспыхнуло, созревшее и яростное; выплыло на поверхность густой мутной воды из его памяти. Вот оно. Через минуту уже лило, как из ведра. Дождь барабанил по окнам твёрдыми, сквозными пальцами, а Тошинори опустился на пол, баюкая своды ладоней прямо у сердца, как будто это было самым дорогим, что он когда-либо имел. Он прикрывает глаза -- ресницы летают над замшевымт, усталыми веками, -- и не может сдерживать тёплого, сухого смеха, срывающегося в желтоватый фальцет. Его наследие, его связь здесь, тот, кого он ждал столько лет напролёт, появился -- возможно, прямо сейчас он кричал, расправляя тонкие, новорождённые лёгкие для податливого кислорода, здороваясь со светом, с первым представлением о лицах родителей и с первым сознанием, которое у него было. Здесь. Он наконец-то здесь.

* * *

Эта эмоция, жарко пульсирующая под сердцем, представлялась Тошинори круглым восковым пятном в желудке — маленькое человеческое солнце, тлеющее на высокой температуре, покрывающее все внутренности рыжей пеленой. Растущая тихо и тревожно, сильно и умиротворяюще, чтобы однажды лопнуть, прорвать мягкое розовое сплетение тканей и выйти наружу. Она вгрызлась в него, сшила его в совершенную форму, способную вместить гораздо больше и наполнить потенциалом чужое тело. Целыми днями, неделями, месяцами он ощущал её в себе — эту тонкую сердечную нить, прошивающу всё его существо — роняющую солёную молочную пену слёз из уголков глаз, оборачивающую его пальцы в кулак, проходящую прямо через его нутро. Скупой блеск волос, край тонкой линии губ, цепляющейся за сознание выцветшей, обнадёживающей улыбкой, тени, устало собирающиеся угольной плёнкой у глаз, — он ждал. Иногда ему казалось, что он ощущает отголоски настроений своего соулмейта -- посредственные, хорошие детские чувства, уроненные на край его собственного мировоззрения, как любопытный, приятный дар, и тогда он чувствовал это в себе -- ощущение, как будто он знал этого человека уже тысячу лет. Как будто он знал его, поднявшись по ветвям старого генеалогического древа; как будто он шёл к Тошинори оттуда, с сотворения его мира, поддерживая своей тяжестью, своим трепетным, робким присутствием всю мировую историю. От могилы поколений и поколений, от ночи к ночи, от поцелуя к поцелую, от любви к любви, шагая в пепельном сумраке, по артериям и венам, пока наконец не открыл свои глаза здесь. Тошинори ощущал, как что-то проваливается в нём, словно последнего фрагмента не хватает для целостности его личности, для итогового уравнения их истории. Эта связь была истлевшим матовым пожаром — не чем-то, что было способно существовать самостоятельно и неотрывно — двигатель, но не топливо; результат, но не само действие. Теперь Тошинори понимал: он был феноменом, блистательным «не вписывающимся» в статистику — взрасти упругий поток силы под кожей, передай следующему, стань серой блёклой массой — «теми, кто был до». С того самого момента, как он принял этот дар, как часть себя, пропустил его через свои вены с бурыми волнами крови, ввёл в водянистый мрак своего ДНК и переплёл с твёрдой тканью в костях, он должен был умереть, чтобы дать возможность другому закончить их дело. Он был удивительной вероятностью, перекроенной в нечто настоящее силою своих пальцев, возможностями своей воли, но его соулмейт был чем-то намного большим — он был долгожданным решением. Он был закономерностью, аксиомой истории, которую выводили столько людей. Он был завершением, которое стало результатом жизней поколений после того, как смерть растеклась по их телам пепельным потоком, он стал продолжением их желаний, и эта была невиданная мощь — иногда Тошинори казалось, что весь центр его существования сошёлся к этому ребёнку. Ему ещё предстоит найти его -- рассказать историю тысячи дождливых дней с того момента, как он впервые ощутил эту нить, прошившую всё его существование, ему предстоит пасть. Он ещё должен найти этого человека, чья душа перевязана вокруг его нутра, -- выловить в серой толпе тревожный изгиб плеч невозможного подростка с аккуратными восковыми ладонями и взглядом, покрытым благодушной, цветущей поволокой -- мятное дыхание, вьющееся за воротом футболки, зубная паста на щеке и кудрявый виток тёмных ресниц. Отыскать мальчика, от которого всё внутри него перевернётся и опадёт, который заставит его задыхаться от солёной морской пены на войлоке волос под распахнутыми тяжёлыми сводами облаков; который мог бы стать самым опасным из всех ударов -- он бы стал серой тяжестью соскользающего с сырого горизонта неба. И когда он его найдёт, это прозвище само ляжет на его слух -- «его мальчик». Его странный и неоткрытый, солнечный мальчик, который наконец-то здесь.