Вскрытие

      Терпкий влажный воздух щекочет легкие, путается в волосах порывами ветра, пробирается под одежду и вьется вокруг почти ощутимо. Солнце стоит в зените, палит макушку так, что волосы, кажется, вот-вот вспыхнут костром, разгорятся неутомимым пламенем, наполнят свежеть отвратительным запахом паленого, и зачаровывающая картина вокруг нее рассыплется, испарится в солнечном свете и разнесется по ветру пеплом.       В ее голове звучит музыка, тихая и неспешная, пускающаяся вскачь на репризе, переплетающаяся с глубокими вдохами и шелестом ткани, и отзвуками шагов по мостовой. Она идет, засунув руки в карманы и запрокинув голову к небу, разглядывает палящее солнце до рези в глазах и моргает, отпуская слезу стекать по щеке. Изысканные здания кажутся причудливыми декорациями, рисунками на картоне, которые обвалятся, стоит ветру дунуть капельку сильнее. Пронзительный свист сквозит в окнах, обводит острыми потоками лепнину, барельефы и колонны, взвивается в воздух и падает, подобно подлетевшему слишком близко к солнцу Икару. Ветер падает оземь, разбивается шелестящими осколками, переливается осевшими на стеклах витражами и замолкает, предоставляя слово зудящему на кончиках пальцев жару.       Галерея Уффици вырастает перед ней испещренной колонами и квадратными окнами серой громадой, она проходит под арку и оказывается во внутреннем дворе, неспешно входит внутрь, бродит по коридорам и залам, вовсе не смотрит на потрясающие воображение произведения искусства. Она идет по следу, словно чует едва уловимый запах крови, шагает нетерпеливо. Она знает пункт своего назначения и стремится к нему, точно может прийти хоть сколько-нибудь невовремя.       Все вокруг нее слишком роскошно, непривычно и неправильно, и она поджимает губы и шагает еще быстрее. Звуки ее шагов грохотом отдаются в висках, кажутся начинающимся землетрясением, и земля и вправду едва не уходит у нее из-под ног. Эта картина, его Весна, расположена в одной из неприметных комнат, скрыта узким проходом и несколькими поворотами, и вырастает перед глазами восхитительной пляской жизни, обрамленной темными красками. Она не может сказать, нравится ли ей, потому что она смотрит вовсе не на распростершуюся на стене картину.       Он сидит спиной к проходу, склонив голову набок, правая рука его размеренно движется, а глаза то и дело поднимаются вверх. Он рисует, должно быть срисовывает с натуры, и ей до чертиков хочется заглянуть ему через плечо. Он напевает себе под нос, что-то яркое и торжественное, и ей всего на мгновение кажется, что эта песня только лишь для нее. Она слышит в воображении оркестр, грохот барабанов и плавные стоны скрипок, умиротворяющий напев рояля и тихий звон треугольника, растягивает губы в улыбке и прячет ладони за спиной. Она знает, что стоит сделать шаг – зеркало лопнет, и мелодия стихнет, оставив ее один на один с безжизненными красками.       - Я пришла вовремя? – шаг нарушает тишину, голос звучит обрывающими последние аккорды литаврами, и он поднимает голову, но не оборачивается.       - Даже рано, – он ведет подбородком и усмехается, – я еще не закончил твой подарок.       Он так и сидит к ней спиной, и она не решается сделать еще шаг, смотрит на его затылок и представляет себе выражение его лица. Раздается хлопок, и она видит, как он откладывает в сторону черную тетрадь. Она снова не видит его лица, потому что он не оборачивается даже едва, замечает только приглаженные волосы на виске и делает шаг и глубокий вдох.       - Подарок? – выдох застревает в горле, и оттого голос кажется сиплым. – Можно мне посмотреть?       Она делает еще шаг, застывает, кажется, в паре сантиметров от банкетки и почти не дышит, выпуская воздух сквозь сжатые зубы. Этот свист словно разбивает налипшую масляную корку, растворяет добрую половину красок и выпускает другие, меняющие картину кардинально. Он делает глубокий вдох, и она слышит, как воздух проникает сквозь его ноздри. Воздух, который она только что выпустила, мелькает в голове, и она улыбается и тянется, пытаясь коснуться широкой спины.       - Не будь нетерпеливой, – она застывает с протянутой рукой и склоняет голову набок, – позволь мне довести его до совершенства.       - Разве он уже, – голос вырывается из горла шепотом, и ей кажется, что говорить громче попросту невозможно, – не совершенен?       Он снова долго молчит, будто выверяет, вертит на языке каждое слово. Она послушно ждет, разглядывая, как поднимаются и опускаются его плечи, следит за скрытыми плотной тканью пиджака локтями и поджимает губы.       - Остались кое-какие детали, – он ведет подбородком, и она видит краешек его изогнутых в улыбке губ, – я хочу, чтобы ты увидела результат, а не неоконченный обрывок.       Она понимающе кивает и прячет ладони за спиной. Вздох вырывается сам собой, она слишком долго задерживала дыхание, избавляясь от воздуха в груди, и он тихо хмыкает, истолковав его по-своему. Она смотрит на его макушку и скрывающихся за ней нарисованных людей, счастливых и беспечных до зубовного скрежета, таких отвратительно ненастоящих, что хочется проткнуть их кожу, чтобы проверить – мертвы ли они.       - Меня подозревали в тех убийствах, – она говорит это, словно жалуется ему, и прикусывает язык.       Капелька крови расползается по рту, растекается металлическим привкусом и сползает в горло. Она сглатывает невольно, морщится от неприятного привкуса и смеется про себя. На самом деле вкус собственной крови вовсе не кажется отвратительным, и ей неожиданно хочется попробовать чью-то еще.       - Но ведь не обвинили, – он тянет гласные, так что его голос патокой заливается в уши, заполняет разум и склеивает рот, глаза и уши, – садись, не стой за спиной.       Она делает шаг, а за ним еще один, подчиняется его приказу, точно послушная марионетка. Он убирает тетрадь и едва заметно кивает, приглашая, и она садится рядом, устремляя взгляд перед собой. Перед ее глазами три облаченные в прозрачную ткань девушки, держащиеся за руки, и она моргает, потому что кажется – они вот-вот сорвутся с места в прекрасном танце, и ей нестерпимо хочется оказаться одной из них, закружиться в хороводе и застыть облупившейся краской на холсте.       Она переводит на него взгляд медленно, поднимается от сцепленных на животе длинных пальцев, скользит по мерно поднимающейся и опускающейся груди, спотыкается о туго затянутый галстук и находит поджатые губы. Она разглядывает его жадно, запоминает каждую черточку на лице, будто рисует в воображении картину. Она отпечатывает его образ на собственных веках, клеймит себя им и вовсе не ждет, что он хотя бы взглянет на нее.       Он поворачивает голову медленно, мучительно соблазнительно, и она давит кровожадное желание вцепиться ему в шею. Он смотрит на нее пронзительно, сканирует взглядом затягивающих в свою глубину темных глаз, и она едва ли может сделать хоть один вдох. Воздух застывает в груди плотным маревом, взрывается пожаром, выгорает, кажется, весь, и она в самом деле превращается в бесплотное изображение себя самой.       - Ганнибал, – он протягивает ей раскрытую ладонь и склоняет голову набок.       - Есения, – собственное имя кажется чем-то неправильным, отвратительно лишним, и она выдавливает его из себя, хватаясь за его руку.       - Ну что ж, – он перехватывает ее пальцы подносит их к губам, и она широко улыбается, встречая его лукавую улыбку, – будем же знакомы.

***

      Радостная мелодия звучит фоном, сплетается с наполняющим комнату гулом переговоров, подпрыгивает к самому потолку и свивается кольцами вокруг испускающих теплый свет ламп. Людей слишком много, и она чувствует себя неуютно, потому что к ней приковано недопустимое количество взглядов. Она почти отвыкла от подобного внимания, раздражение щекочет внутренности и только его рука, едва ощутимо касающаяся ее предплечья, не позволяет ей выкинуть какую-нибудь отвратительную глупость.       Он смотрит на нее сверху вниз снисходительно, наблюдает за каждым движением, подмечает, кажется, малейшую эмоцию, пробегающую по ее лицу. Она сжимает в пальцах бокал с искрящимся в приглушенном свете шампанским, смотрит на людей сквозь взвивающиеся на языке пузырьки и облизывает подведенные алой помадой губы. Никто не зовет ее танцевать, потому что это вечеринка не такого плана, и она поджимает губы, потому что с радостью оттоптала бы кому-нибудь ноги.       - Тебе неуютно? – его голос звучит приторно-сладко над самым ухом, и она зябко ведет плечами. – Съешь что-нибудь.       - Слишком много людей, – она принимает у него наколотую на шпажку мясную розочку и отправляет в рот целиком, – ты же знаешь, я не люблю находиться в толпе.       - Но любишь быть в центре внимания, – он глухо смеется и передает ей крошечный ароматный рулет, – ты участвуешь в этом ради меня, так что я искренне тронут. Хочешь, убью их всех?       Он говорит почти шепотом, склоняется над ней и заговорщически подмигивает, и она звонко смеется. Шампанское тает на языке искрящимся рассветом, теплый свет обволакивает, сливается с его глубоким, гипнотизирующим голосом, и она теперь слышит только его, невесомо касается его руки кончиками пальцев и чувствует, как он перехватывает ее ладонь и целует костяшки.       - Это было бы крайне неосмотрительно, – она ведет плечами и опускает пальцы на подставленный локоть, – но мне льстит твой энтузиазм. Кто тот мужчина с тростью, сверлящий тебя таким уничижающим взглядом?       Он склоняет голову и улыбается лукаво, забирает из ее пальцев бокал и отставляет его на поднос проходящего мимо официанта. Они направляются точно в сторону мужчины с тростью, и тот едва заметно дергается и отводит взгляд, так что она не может сдержать снисходительный смешок. Он обдает горячим дыханием ее волосы, и она может заметить мелькнувшее в его глазах ехидство. Этот человек кажется Ганнибалу забавным, кроликом перед удавом, и она уже представляет, какие неприятности могут свалиться на его голову.       - Фредерик, рад видеть вас! – он говорит нарочито громко, и человек с тростью дергает уголком губ и часто моргает. – Есения, позволь представить тебе доктора Фредерика Чилтона, директора Балтиморской лечебницы.       Его голос сочится плохо скрываемым презрением, перемешанным с насмешкой, и доктор Чилтон сглатывает и перебирает пальцами набалдашник трости. Она растягивает губы в наигранно приветливой улыбке и едва кивает, прикрывая глаза всего на мгновение.       - Фредерик – Есения Маркиз, – он не добавляет «моя жена», и она вскидывает брови, – оставлю вас всего на минуту.       Музыка взрывается в кульминации, она отчетливо слышит низкий тягучий звук контрабаса, вычленяет пронзительный свист скрипки и делает глубокий вдох, когда к ним присоединяется дребезжащее сопрано клавесина. Ей не нужно оборачиваться, чтобы знать, что он сам сел за инструмент, она чувствует, как его музыка обволакивает ее звонким коконом, прячет и вместе с тем выставляет напоказ, и она наслаждается шевелящим волоски на коже стройным унисоном.       - Так кем вы приходитесь Ганнибалу Лектеру? – Фредерик Чилтон кашляет, привлекая к себе внимание, и она смотрит на него сквозь полуопущенные ресницы.       Тон мелодии сменяется с радостного на печальный, минорные настроения захватывают помещение, и разговоры, кажется, разом стихают. Даже свет будто затухает, полыхает в углах комнаты древними факелами, вытягивает тени и оставляет простор для воображения. Она воображает, что кровь течет из темных углов, поднимается из половых щелей, пачкает ноги и несется бурным потоком, сбивая с ног всех, чье присутствие ей уже чертовски надоело. Фредерик Чилтон оказывается среди прочих, покрывается кровью с ног до головы, тонет в ней слишком быстро, чтобы что-то понять, и исчезает с ее пути.       - Я его жена, – она растягивает губы в улыбке и берет у проходящего мимо официанта розочку, – хотите?       - С недавних пор мой организм не способен переваривать мясо, – он машет ладонью, и она пожимает плечами, поднося угощение к губам, – так вы знаете о нем все или у вас есть друг от друга секреты?       Он смотрит на нее вопросительно, и в этой его фразе гораздо больше смысла, чем может показаться на первый взгляд. Фредерик Чилтон выжидает, будто от ее ответа зависит его собственная судьба, и она отправляет розочку в рот и принимается неспешно пережевывать.       - Никаких секретов, – его ладони накрывают ее плечи, и доктор Чилтон вздрагивает и сглатывает, – готов поспорить, Есения знает обо мне даже больше, чем я сам.       - Жаль, что вы не можете попробовать, – она проглатывает растворяющееся на языке мясо и жмурится от удовольствия, – Ганнибал сегодня превзошел самого себя. Так вкусно – язык проглотите.       Фредерик Чилтон дергается и нервно смеется, запоздало кивая. Она склоняет голову, и застилающие взор ресницы кажутся сковывающей клеткой. Она не может сказать, внутри она или снаружи, но Ганнибал определенно по одну сторону с ней, и этого вполне достаточно. Он обдает горячим дыханием ее волосы, скользит ладонями по плечам и обхватывает за талию, и она глухо смеется, ощущая, как поддается его прикосновениям.       Свет снова ярко вспыхивает, стоит ей распахнуть глаза, рассыпается увешивающими дам сверкающими бриллиантами и оседает в запонках и начищенных туфлях. Свет подобен сыплющемуся с небес снегу, он укрывает обнаженные плечи, холодит разгоряченную от духоты кожу, оседает на ресницах и застилает взор белым, мягким и пушистым покровом. Снег стекает по щекам капельками опавшей влаги, заполняет рот студеной водой и проникает внутрь, разбавляя кровь. Она чувствует, как холод расползается по венам, застывает внутри нее и превращает в хрупкую ледяную статую.       Алана Блум крутится где-то рядом, и Чилтон поспешно сбегает, едва не прячется за ее плечо. Она провожает доктора задумчивым взглядом, и он за ее спиной хмыкает и оставляет на ее макушке невесомый поцелуй. Он ощущается жаром, обдающим спину, но вместе с тем и глыбой льда, такой же, как та, растягивающая изнутри кожу и рвущая жилы. Она сама становится глыбой льда, холодной и бесчувственной, неповоротливой и глупой, сама себя заковывает в броню и закрывает глаза, окунаясь в багряно-алое марево на веках.       - Идем, поздороваемся с Джеком, – он направляет, и она послушно следует за его руками.       Мир перед глазами окрашивается кровью, и та в полумраке выглядит совсем черной, поглощающей каждый клочок света, не выпускающей из своих объятий ничего, кроме сдавленного шелеста и гулкого биения сердца. Его дьявольский, соблазняющий шепот звучит над самым ее ухом, путает мысли и волнами расходится по остывающей коже, и она ведет плечами и растягивает губы в безразличной кукольной улыбке.       - Привет, Джек, – она взмахивает ладонью, и Кроуфорд оглядывает ее с ног до головы, – выглядишь взволнованным, все в порядке?       - А ты выглядишь просто сногсшибательно, – Джек коротко смеется и смотрит вовсе не на нее, – добрый вечер, доктор Лектер.       - Здравствуйте, Джек, – он протягивает ладонь и обхватывает ее рукой за плечи, – рад, что вы все же пришли.       Алана Блум оказывается рядом почти незаметно, и он кивает ей и улыбается приторно ласково. Джек вздергивает брови и смотрит на доктора Блум вопросительно, и та пожимает плечами и поджимает губы, сцепляя пальцы в замок на животе. Мимо проходит один из официантов, несет свежую порцию закусок, и влажный запах мяса бьет в нос, так что живот сводит в голодном спазме. Темные тени накрывают волосы, путаются в складках костюмов и платьев, трепещут в уголках изогнутых губ и пробираются в самое сердце, расползаясь с кровью по организму.       - Не мог пропустить подобное событие, – Джек неловко отирает ладони о штаны и улыбается, прижимая голову к самым плечам, – жаль, что не смогу остаться надолго. Могу я взять немного закусок с собой? Хочу, чтобы Белла попробовала.       Тени стелются по полу, заползают в ботинки и туфли на высоких каблуках, оплетают ноги и сковывают, припечатывают к месту. Тени перебирают волосы, вплетаются в музыкальные переливы и наполняют весь дом тихим, кружащимся в воздухе пеплом.       - Конечно, – он делает взмах рукой и отпускает ее всего на мгновение, – я попрошу принести вам что-нибудь с кухни.       Пепел опаляет кожу жаром, растворяет ткани и проникает внутрь, плавит органы и заполняет все сизыми отсветами и пустотой. Джек поспешно кивает отрицательно, суетится слишком сильно и едва не сбивает кого-то с ног. Она склоняет голову набок, разглядывает его с интересом и моргает, когда пелена застилает взор едва ли не полностью.       - Не стоит, я бы взял что-нибудь отсюда, – он подхватывает со столика тарелку, снимает с подноса официанта единственное канапе, отдаленно напоминающее воздетую вверх руку на алой подставке, и переминается с ноги на ногу, – если вы, конечно, не возражаете.       Джек смотрит на него выжидающе, будто ждет, что он откажет. В руках Джека тарелка с единственным канапе, и это так чертовски раздражает, что хочется раздавить их обоих. Он вскидывает брови и ведет подбородком, делая глубокий вдох, и она всего мгновение видит, как вспыхивают его глаза.       - Да бога ради, – его голос звучит слишком резко, он почти выплевывает слова, и Джек кивает почти благодарно.       Улыбка слетает с ее лица неспешно, будто раздумывает, стоит ли задержаться еще на чуть-чуть. Пустота сдавливает горло, разрывает изнутри протяжным воем, и она шумно выпускает из легких воздух. Жар вокруг кажется почти нестерпимым, и она смотрит на оседающий на пол пепел, втягивает его крупицы носом и задыхается от едкого запаха.       - Будет выглядеть правдоподобнее, если ты возьмешь что-то еще, – она говорит ровно, чувствует биение собственного сердца в кончиках пальцев и хватается за его ладонь, – и, я надеюсь, позже ты расскажешь мне, с чего такие перемены в настроении.       Выражение лица Джека становится виноватым всего на мгновение, и этого хватает, чтобы улыбка вновь воцарилась на ее лице. Она хлопает его по плечу и качает головой, и Джек зеркалит ее улыбку и спешно прощается, так и не взяв с собой еще закусок.       Она откидывается назад, опускается спиной на его грудь и чувствует его руки на своей талии. Жар опаляет легкие так, что дышать становится почти невозможно, и он все еще кажется ледяной глыбой, мерцающей в тусклом свете скульптурой, и пьянящий холод расползается от каждого его прикосновения.