Вскрытие

      Длинные тени расползаются из углов, тонкими струйками вытекают из-под кроватей и высоких шкафов, сливаются в смольные кляксы и превращаются в реки, бушующие потоки черноты, обвивающей, накрывающей с головой и лишающей слуха и зрения. Кожу покалывает от липких прикосновений, холодные пальцы вспарывают тьму, и та лопается, обдает сухим ветром волосы и застревает хрипом где-то на вдохе. Вязкая тишина убаюкивает, кутает в шипучие объятия, стреляет перед глазами вспышками яркого света, и она дышит ею, заполняется черным мраком до краев и наслаждается, как приговоренный к смерти может наслаждаться последним ужином.       Ласковая мелодия прорывается сквозь тишину, будто путешественник рубит топором скрывающие путь лианы, и вместе со звуком сквозь веки проникает свет, непривычно яркий, оглушающий и размазывающий разноцветные кляксы перед глазами. Она морщится, когда музыка обрывается, ловит скрип карандаша и вторит ускользающей из-под пальцев тишине.       Его смешок – часть ее собственного дыхания, она упивается им, впитывает без остатка и цепенеет, когда последний отзвук сверкающим осколком ложится на волосы. Красные пятна на веках меркнут, и некогда расцвечивающие их краски стекают по щекам, впитываются в мягкую обивку дивана и с шипением растворяются в наползающих на полумрак тенях. Звуки снова исчезают, и тишина давящим звоном ниспадает на уши, припорашивает макушку горсткой горячего пепла и зарывается в пальцы обжигающими прикосновениями.       Скрип отодвигаемой банкетки режет слух, лезвием проходится по нервам и застывает у самого горла. Она дышит ровно, размеренно гоняет воздух по легким и вслушивается в гулкие шаги по деревянному полу. Он замирает рядом, обдает ее потоком холодного воздуха и теплым дыханием, касается волос кончиками пальцев и будто смахивает с них все лишнее. Она приподнимается, уступая ему место, укладывает голову на его колени и тихо выдыхает, потонув во вьющейся вокруг прохладе.       - Уилл придет сегодня? – слова срываются сами собой, застывают в воздухе вязким дымом и даже не думают растворяться в шелесте дыхания.       Новый смешок обдает ее жаром, будто пустынный ветер, наполненный крохотными царапающими кожу песчинками, оставляет ожоги на теле и заполняет собой внутренности. Она ловит его дыхание губами, подглядывает сквозь плотно сомкнутые веки и перебирает пальцами застывшую в миллиметре от ослепляющей вспышки тьму.       - Ты бы этого хотела? – прохладные пальцы ложатся на виски и едва надавливают. – Увы, у него дела.       Она смеется, разглядывая столпы пламени под веками, чувствует, как пульсацией отдаются его прикосновения где-то под мерно стучащим сердцем. Он вторит ей, будто искривленное эхо, заменяет собой ее голос и проникает в самую суть, так глубоко, куда даже она забраться не в силах.       - Я хочу тебя, – получается резко, слишком резко для шелестящей тишины, и она распахивает глаза, – а ты хочешь Уилла Грэма.       Он смотрит на нее пристально, копается в мыслях уверенно и, кажется, незамедлительно выбрасывает все, что только считает ненужным. Она хмурится, и длинный палец давит на переносицу, разглаживает морщинку между бровей и соскальзывает, оглаживая скулу.       - Он тебе не нравится? – он говорит насмешливо, склоняет голову, и она фыркает и цепляется пальцами за его рубашку. – Или ты просто ревнуешь?       Тени вокруг них взвиваются, ластятся к потолку и затягивают все, к чему прикасаются. Темнота опускается на кожу теплым покрывалом, мягким, но нестерпимо колючим, и она дергается, будто в самом деле способна ее сбросить.       - Он мне нравится, – бурчит она, оттягивая рукав едва ли не до кончиков пальцев, – и я ревную.       - Меня к нему или его ко мне? – тут же усмехается он.       Даже с открытыми глазами она видит перед собой только его – все остальное кажется черным маревом, поглощающей любой свет пеленой, и даже он на самом деле черный, но отчего-то по-другому. Наверное она сама такая же, и оттого ее глаза могут видеть лишь подобное и ничего иного.       - И то, и другое, – фыркает она, утыкаясь в его живот, – но ты не боишься его сломать?       Тьма перед глазами сменяется другой, почти такой же, но совсем не теплой, нос заполняет запах чего-то терпкого и кислого, и она перекатывается на бок, цепляется пальцами за его рубашку и дышит рвано и сипло. Музыкальные пальцы вплетаются в волосы, перебирают рассыпавшиеся пряди и тянут, тут же прижимаясь к коже будто в извинении.       - Я хочу его сломать, – возражает он, – мне любопытно, что будет после. Сможет ли разбитая чашка склеиться, сможет ли время обернуться вспять и исправить то, что я натворил?       Дождь барабанит по стеклам яростно, будто и не он только что был мягким скрипучим снегом, не он скрывал изъяны и уродства, заметал редкие следы. Дождь бьет по стеклам, силится ворваться внутрь подобно холодному зимнему ветру и ручьями стекает по воздуху, собирается в лужи и отражает все, что покрывал ледяной коркой мгновение назад. Гул и шелест раздирают тишину в клочья, рвут на части, как собаки – добычу, и так и оставляют выпотрошенную валяться огрызками по углам, скрываться в вязких тенях и терпеливо ждать своего часа.       - Время не оборачивается вспять, – она смотрит ему в глаза и видит саму себя, крохотную и темную, – но даже если чашка склеится, соберет каждый мельчайший осколок и станет целой, будто ничего и не было, в глубине души она всегда будет помнить, как именно разбилась.       Она переводит взгляд на дождь, ловит каждую капельку и умывается ими, будто самой чистой на свете водой. Только теперь она понимает, как на самом деле любит зиму, и как отвратительны в своем несовершенстве остальные времена года.       - Мы с Уиллом во многом похожи, – она издает смешок, и он вздергивает бровь и ведет подбородком, – ты не согласна?       У нее перед глазами кружат в вальсе снежинки, белоснежные и чистые, и она смотрит на них завороженно, вовсе не обращает внимания на падающую с неба воду и вторящий шуму дождя гул крови в ушах. Он касается пальцами ее щеки, и от его прикосновения расползается холод, покрывает ледяной коркой, освобождает мысли и взрывается мерцающей пеленой перед самым взором.       - Отчасти, – она жмурится и улыбается, поймав смешинки в его глазах, – вы с Уиллом – как две стороны одной медали, части единого целого, извечно повернутые друг к другу спиной.       Он ведет по ее щеке аккуратно, почти невесомо, так что она едва чувствует его прикосновения, обводит скулу и цепляется за уголок глаза, давит на веко, заставляя зажмуриться, и улыбается только тогда, когда она слепнет. Темнота заволакивает взор, расползается угрюмой кляксой, и вместе с ней возвращается в свои владения тишина. Грохот дождя становится едва слышен, сливается с шумом дыхания, и она цепенеет, улавливая холодные капли на губах.       - И кто же тогда ты? – он вплетается пальцами в волосы, неосторожно царапает ухо и дышит в унисон с шелестом ливня. – Время не оборачивается вспять, но если бы это было возможно, разве чашка не склеилась бы?       Она смеется, и ее смех вплетается в шелест дыхания и шум дождя, оседает на ресницах и отпечатывается поцелуем на влажных губах.       - Я – лента, на которую вешают медаль. Не слишком важная, но красивая деталь, – дыхание взвивается в воздух, мешается с тьмой и возвращается, заполняя собой легкие. – И если бы время все же обернулось вспять, чашка бы непременно склеилась. Но после этого она разбивалась бы снова и снова, и снова.       У нее перед глазами белоснежно-черное марево, покрытый пеплом и кровью снег, она вязнет в нем по пояс, так, что невозможно сделать и шага, застывает обледеневшей статуей и воздевает к безответному небу руки. Сверху падает вода, обращается льдом и паром, обжигает жаром и холодом одновременно, и она чувствует, как судорогой сводит мышцы и раскрывается в безмолвном крике рот.       - Потому что в глубине души она будет помнить, как разбилась? – он смеется, неторопливо растягивая слова, и от его голоса плотная корка лопается, обнажая беззащитные внутренности.       - Потому что она будет помнить, что должна разбиться, – она встречается с ним взглядом и выдыхает разлетающийся облачком пара вокруг воздух.

***

      Цокот каблуков по гладкой плитке коридора не раздражает, отражается от гулких стен эхом и тонет где-то в глубине наполненных секретами кабинетов. В штаб-квартире ФБР тихо почти как в склепе и также холодно, она кутается в пальто и кусает губы, разглядывает голые стены и дышит, подстраиваясь под собственные шаги. Людей вокруг как будто и нет вовсе, никто не проходит мимо, не пялится на ее карточку гостя и не кривит губы, будто знает всю ее подноготную. Она вдыхает-выдыхает холодный воздух, воображает полные снежных сугробов коридоры и едва-едва улыбается.       Зима еще не подходит к концу, но снега становится все меньше, на его место приходит раздражающий дождь, заливающий улицы, морозный ветер больше не треплет спрятанные под шапку волосы – вместо него легкий ветерок забирается под юбку, щекочет щиколотки и оставляет влажные поцелуи на веках. Ей не нравится такая зима, потому что лед все еще сковывает руки и ноги, и она чувствует себя отвратительно чужой в этом меняющемся сезоне.       Она замирает, не дойдя до стеклянной двери несколько шагов, прислушивается к доносящимся из кабинета голосам и вздыхает. На звук ее шагов будто не обращают внимания, разговор продолжается как ни в чем не бывало, и она обиженно поджимает губы и опирается плечом о стену.       - …она поможет нам поймать его, – голос Уилла Грэма звучит уверенно, но самую капельку хрипло, и она растягивает губы и складывает руки на груди.       - Откуда такая уверенность? – она почти видит, как Джек подается вперед, опуская сцепленные пальцы на стол. – Беделия дю Морье не сказала ничего, что могло бы помочь поймать его, с чего ты взял, что Есения сделает это? С чего ты взял, что она вообще знает, кто такой Чесапикский Потрошитель?       Она прикусывает губу, чтобы не рассмеяться, качает головой и тихонько фыркает. Кто-то проходит мимо, но на нее снова не обращают внимания, и она закатывает глаза и показывает язык прохожему вслед.       - Она сама мне сказала, – Уилл отвечает ровно, и Джек недоверчиво хмыкает, – не прямо, но она сказала, что все мои догадки насчет него верны.       Она сказала, что он и сам знает ответы на свои вопросы, но она вовсе не знает, что он там себе думает. И, думает она, это такая прелесть – не называть имен именно сейчас, что от неуловимой щекотки на кончиках пальцев хочется танцевать.       - Это еще ничего не значит, – Джек шумно выдыхает и откидывается на спинку скрипучего кресла, – я даже думать не хочу о том, сколько времени она жила под одной крышей с убийцей-каннибалом. И я, честно говоря, все еще надеюсь, что все твои подозрения окажутся ложными.       Она закатывает глаза и дует губы и почти смеется, едва успевая одернуть себя. Слова Джека кажутся ей неожиданно приятными, и она опускает голову, виском касаясь тонкой стены.       - Я понимаю, что она твой друг, Джек, но даже если он не Чесапикский Потрошитель, Ганнибал Лектер – манипулятор и убийца, и нам лучше арестовать его до того, как Есения станет очередной его жертвой, – Уилл говорит жестко, он уверен в своих словах настолько, что просто не представляет иного варианта, – если она уже не стала. Я не хотел тебе этого говорить, но Есения может быть тем самым Коллекционером.       Она слышит шумный выдох и треск, щурится так, что коридор перед глазами превращается в тонкую полоску, и едва удерживается от громкого хохота.       - Это тоже она тебе сказала? – голос Джека затухает, но он быстро берет себя в руки и продолжает даже излишне жестко. – Мы нашли Коллекционера, Уилл, это дело закрыто.       - Доктор Лектер сказал мне, – обрывает его Уилл, – намекнул не тянуть руки куда не следует.       Повисает долгая, тягучая пауза, и она отчетливо слышит дыхание Уилла и Джека, но почти не ощущает своего. Воздух застывает осколком льда где-то в горле, разбивается на крохотные песчинки и прорывается наружу сквозь поры завораживающим маревом блесток. Она прикрывает глаза, ожидая чьей угодно реакции, считает пульс и путается в занавесивших взор волосах.       - Мэри Белл – Коллекционер, Уилл, она же ранила Есению, – Джек теперь говорит так тихо, что она едва различает его слова, – ты же знаешь, мы нашли ее…       - Мертвой, – перебивает Уилл, – вы нашли ее мертвой, Джек. Как думаешь, кто убил ее?       - Экспертиза показала самоубийство, – устало выдыхает Джек, – или ты думаешь, что за этим тоже стоит доктор Лектер? Я согласился с твоими подозрениями, но в каких еще грехах ты его обвинишь?       - Кто кого обвиняет? – она склоняет голову набок и приветливо улыбается, постукивая костяшками пальцев о стекло двери. – В любом случае надеюсь, что не меня.       Она легкомысленно смеется, будто и не слышала только что их разговор. Уилл вздрагивает и смотрит на нее подозрительно, а Джек выдыхает и проводит ладонями по лицу.       - Это…       - Нет, – обрывает открывшего рот Уилла Джек, – тебя мы ни в чем не обвиняем.       Она оглядывает как всегда окутанный полумраком кабинет и понимающе кивает, касается кончиками пальцев руки Уилла, проходя мимо, и усаживается в соседнее кресло. Грэм продолжает сверлить ее подозрительным взглядом, и она в ответ подмигивает и показывает ему язык.       - Славно, – она закидывает ногу на ногу и сцепляет пальцы в замок на колене, – Так вы снова хотите поговорить о Ганнибале? Я все гадаю, кто из вас первым организует его фан-клуб.       Уилл давится воздухом и застывает с раскрытым ртом, а Джек неожиданно громогласно хохочет. Она улыбается собственной шутке, постукивает пальцами по колену и щурится, разглядывая сочащиеся из тонких щелей тени. Смешанный с пеплом снег посыпает волосы, стекает капельками черной влаги по щекам и растворяется где-то на коже, впитывается в самую суть и испаряется новыми и новыми шелестящими у висков тенями.       - Просто ответь на один-единственный вопрос, и я больше не буду тебя ни во что втягивать, – Джек говорит хрипло, кашляет и смотрит на нее почти умоляюще, – Доктор Лектер – Чесапикский Потрошитель или нет?       Она делает глубокий вдох и жмурится, криво усмехается и ловит краем уха отзвук движения рядом. Уилл подается к ней, будто ее ответ для него – откровение, послание свыше, а она сама застряла где-то между ангелом и дьяволом. Тьма перед глазами вязкая и пыльная, щекочет ноздри ядовитыми испарениями и свивается кольцами над самой макушкой.       - Джек, мы уже обсуждали с тобой…       - Есения, да или нет!!! – Джек рявкает и бьет ладонью по столу, и она вздрагивает и прикусывает губу.       Металлический привкус расползается во рту отвратительным ядом, путает мысли и сбивает дыхание, и она чувствует, как замедляется биение сердца. Джек смотрит на нее пронзительно, хмурит брови и дышит глубоко и часто, так что его грудь высоко вздымается под рубашкой. Она чувствует взгляд Уилла Грэма кожей, он буквально прожигает в ней дыру, едкую и шипящую, и она ведет плечами, сбрасывая с себя чернильную шаль.       - Я все еще не думаю, что мой ответ поможет тебе его арестовать, – она сжимает пальцы и выдыхает сноп холодных снежинок, ложащихся покрывалом на грудь, – но ты можешь считать, что прямо сейчас он стоит у меня за спиной.