Весточка из темноты

Стылый осенний вечер накрывает крыши деревушки, обволакивает холмы, скользит меж деревьев в лесу за рекой. С приходом темноты сегодня люди пораньше расходятся по домам, укрываются за старыми каменными стенами. Но не от настырного ветра, плюющего в лицо редким колючим дождём, спешат они к тёплым очагам. Не из-за холода, заставляющего греть онемевшие руки за пазухой, жмутся к ярко полыхающему огню, зажигают больше свечей и осеняют древними охранными знаками окна и двери. И не весёлая компания молодых сквайров под хмельком это мчится по полям и рощам, перемахивая через изгороди, заставляя людей испуганно отворачиваться от окон. Сухо бряцая сбруей, оглашая окрестности протяжными звуками рожков и глухим лаем гончих, мчится в неверном свете луны Дикая Охота. Несутся всадники, не разбирая дорог, и сам сэр Фрэнсис Дрейк с нами — в расшитом камзоле, с горящими глазами на бледном величавом лице. Яростно ветер гонит рваные, как штормовые волны, облака, то и дело закрывая луну, но мы скачем быстрее. Мелькают опустевшие поля, заснувшие рощи, стайки огней деревень. Каждый здесь и сам по себе, и вместе с другими в вихре скачки. Буря совсем обезумела, неистово крутя и ломая деревья, когда показались знакомые места — пусть и довелось мне побывать здесь недолго. Вот небольшой дом, особняком от деревушки, знавший лучшие времена, но глядящий с достоинством. Вокруг уже облетевший и уснувший старый сад. Натянув поводья, замедляю бег коня, миг — и вот я среди низких корявых яблонь. Окно занавешено, и внутри светло, совсем светло: хозяева, как и жители деревушки, тоже берегутся Охоты. Должно быть, каминная полка и все столики в гостиной уставлены свечами. Но нерадивая ли служанка поленилась, или дети всё пытались увидеть, на что же там, за окном, не велит глядеть отец — но портьера слегка отодвинута. Спешившись, прохожу по мёртвой, блеклой сырой траве — к чему мне тропинка?.. Подхожу к окну совсем близко, и стекло не запотевает от моего дыхания. Старый друг, когда-то готовый и в огонь, и в воду, с которым плечом к плечу, раскрывали душу и делилилсь последним… Вот он в кругу семьи — его прелестная жена, разрумянившись от огня, сидит с шитьём, две девочки постарше слушают отца, читающего книгу, а мальчик бегает с потешной деревянной лошадкой. Ветер отогнал тучи от луны, и яркий свет её падает в комнату. Словно почувствовав меня, смотрит мальчик в окно, встречаются наши взгляды. Я слегка улыбаюсь и киваю. Серьёзно смотрит мальчик, не двигается с места. Снова киваю и делаю знак приблизиться. Обернувшись на родителей, занятых своими делами, нерешительно подходит ближе. Улыбаюсь чуть шире, дотрагиваюсь пальцами до стекла, и он медленно прикладывает руку с другой стороны. Бьётся, подрагивает тепло его руки сквозь стекло. Он робко улыбается в ответ, и я улыбаюсь ещё, ровно настолько, чтобы не обнажить клыки. Сын похож на отца — такой же круглолицый, румяный, с голубыми глазами, кипит в нём жизнь, тёплая, — и перед моим мысленным взором проносятся годы нашей дружбы, все испытания и приключения, что выпали на долю… Медленно и тихо отстукиваю по стеклу мелодию — незамысловат напев костяной дудочки, что зовёт матросов потанцевать в редкие минуты отдыха, а вахтенного офицера — незаметно притоптывать в такт. Мальчик удивлённо раскрывает глаза — увлекает за собой напев — и хочет попасть в ритм, его пальцы едва поспевают за моими, тонкими и бледными, что холоднее стылого стекла. Поймал такт и тихо смеётся. Его отец вскидывает голову от книги — на нём расшитый тёплый колпак. Я останавливаюсь на мгновение и вновь, уже погромче, выстукиваю старую, знакомую мелодию. Вижу, как вытягивается его лицо. Отбрасывает книгу и подбегает к сыну, хватает, отталкивает к камину от мглы и холода, а сам напряжённо вглядывается. Его лицо каменеет: видел в последний момент, как я медленно сливаюсь с тьмой — меня уже зовут. За спиной его освещённая ярким пламенем гостиная, где когда-то — сколько воды утекло? — мы сказали друг другу горькие слова, где друг воскликнул, что лучше бы ему никогда не знать меня. Нетерпеливо фыркает конь, и вот уже снова мчусь вдаль, в лунный свет, в холод и туман, всё подгоняя коня. Вот кавалькада взлетает на холм, копыта сухо и звонко стучат по камням, всё вверх и вверх — мы вровень с облаками, а вот уже и низкие тучи остались внизу, закрыв собой тёплый свет окон. Завтра мы разойдёмся каждый своей дорогой: кто в вечную ночь с тусклыми бледными огоньками, кто в бескрайний океан с чёрными ревущими валами и огромными чудищами, что поднимаются к лунному свету из непостижимых глубин, кто затеряется среди людей в камзоле, сутане или платье, но сейчас только ветер, звёзды вокруг, свобода и простор. Робко и с любопытством выглядывает мальчик из-за спины отца. Я знаю, что леденит душу того. Он боится зова. Зова, которого сам никогда не слышал, и которому его сын когда-нибудь не сможет воспротивиться. Страшил его зов моря — постылого ему, яростно ревущего в ураган и мирно дышащего в мёртвый штиль, скрывающего в себе ужас и дарящего призрачную надежду, величественного, вечного и непостижимого, не отпускающего никогда. Отныне сжал его сердце и другой страх — тихого, едва различимого, но настойчивого и лишающего покоя зова Неведомого, зова из темноты. Сегодня он защитил и спас сына от того, кто стучался в человеческое жильё из холодной промозглой ночи. До другого, пусть даже и не следующего, раза. До другого зова.