Меня не было без тебя

Элитная школа, хорошее оборудование, обеспеченные студенты. Казалось бы, здесь всё должно быть идеально, тишина на уроках, мирный отдых на переменах. Но это ведь слишком просто. Как и во всех школах, здесь были отличники-зазнайки, простые тихие ребята, рядовые хулиганы, которые не учатся, но постоянно делают школьную жизнь весёлой и насыщенной, и дети с духом борьбы внутри, неутомимые в стремлении к лучшему, привыкшие вечно соревноваться и самостоятельно пробивать себе дорогу в жизнь, достигать всего только своим трудом. И этот дух борьбы прочно засел в двух парнях, учениках параллельных десятых классов, засел минимум три года назад и никуда исчезать не собирался. У Дмитрия Колдуна не было обеспеченных в финансовом плане родителей или связей, он пробился в эту школу исключительно своими знаниями и это одна из причин, по которой он находится буквально в рабстве у этой учёбы, идёт на золотую медаль и хочет доказать всем этим богатым выскочкам и, конечно, самому себе, что не просто так попал в такое место, что тоже чего-то стоит, что способный и ответственный и может даже чем-то лучше их. Не обделённый природой красотой, парень, сам того не желая, одним пронзительным взглядом своих ярко-голубых глаз заставлял мечтательно вздыхать всех окружающих представительниц слабого пола и сам не понимал, что лишь усилил эффект, ради интереса окрасив свои светло-русые волосы в иссиня-чёрный цвет и подровняв набок чёлку, которая наконец-то отросла настолько, чтобы её можно было укладывать как нужно, а не просто слегка приглаживать, чтобы не стояла торчком, такой цвет и причёска безумно ему шли и об этом прямо говорили восторженные женские вздохи и взгляды, которые только смущали, ведь интереса они не вызывали совершенно никакого. Иногда он носил очки из-за небольших проблем со зрением и не стеснялся хорошенько врезать тому, кто осмелился хоть раз назвать его ботаником или как-то иначе задеть, за себя постоять умел прекрасно и больше всего на себе это ощущала знаменитость параллельного класса — Прохор Шаляпин. Родители Прохора были состоятельными людьми и он как мог оправдывал их вложения и доверие, прекрасно учился, тоже шёл на медаль и при этом успевал уделять внимание абсолютно всем дамам, что попадали в поле зрения, за что был прозван местным обольстителем и день за днём продолжал оправдывать это прозвище. Тоже не обделённый как в плане ума, так и в плане внешности, он сверкал зеленоватыми глазами, будто небрежно поправлял свои тёмно-каштановые волосы и девушки падали к его ногам, это было забавно, но самая большая игра происходила, когда вновь завязывалась борьба за вершину между ним и этим выскочкой из параллели, вот кому Шаляпин никогда не хотел уступать ни в чём. Поругаться с Колдуном для него было легче лёгкого, до оскорблений, до драк, которые заканчивались дьявольским огнём в глазах у них обоих и лёгкими ушибами, куда больше было чувство удовлетворения и ожидания новой схватки, будто всё очень правильно, будто только так всё и должно быть. И это могло бы продолжаться до самого выпуска, если бы один из учебных дней закончился как всегда, если бы Прохору не захотелось пойти домой иной дорогой. Это был, казалось бы, самый обычный школьный день, пролетели положенные четыре урока и на перемене состоялась очередная случайная встреча этих парней, таких не случайных в жизнях друг друга. Юноша шёл по коридору, стреляя во все стороны сразу своими живыми зеленоватыми глазами, привычно притягивая восхищённые взгляды девушек и даже немного завистливые парней, и не думал ни о чём, но вдруг остановился и подозрительно прищурился. Буквально в двух метрах стоял с совершенно отсутствующим видом, оперевшись на стену и закрыв глаза, несколько бледный Колдун. Подобного за ним раньше не замечал никто и, сам не зная почему, Шаляпин ощутил лёгкое волнение, но лишь на секунду. Не долго думая, его ли это дело, ибо, разумеется, не его, они ведь никто друг другу, он спокойно пошёл дальше... И почти прошёл мимо. В последний момент обернулся и, увидев мутный взгляд открывшихся голубых глаз, остановился и замер. Неужели ему плохо? Но в чём дело, почему это происходит именно сейчас? За три года нельзя было и заподозрить, что с этим вечно живым бойким парнем что-то не так. Растерянный, Прохор стоял и смотрел на Диму, пока не услышал его довольно слабый голос и что-то внутри от этого противно заныло, будто что-то в душе, но сейчас на это совершенно не было времени. — Чего уставился, герой-любовник? — да, ему было плохо, но даже в таком состоянии парень всё пытался кольнуть побольнее, помнил, что лучшая защита это нападение, да и давняя вражда не давала покоя и, кажется, уже сильнее, чем это было приемлемо. — Да в первый раз вижу такое пугало, решил запомнить. — это была вполне привычная самооборона на хамство, но он и сам не понял, как в секунду оказался рядом и крепко обхватил парня поперёк груди, когда тот вдруг начал падать уже с закрытыми глазами, даже успел почувствовать, что немного испугался. — Колдун, ты чего? Стой, стой... Воды может принести? — Отпусти меня, не смей трогать... — Дима медленно выдохнул, приходя в себя, и, сам не зная, зачем, закрыл лицо руками, когда парень с должной долей осторожности усадил его у той же стены и почему-то остался рядом. — Ничего не надо, скоро само пройдёт. А теперь уходи. Уходи, ты мне противен... На это Шаляпин только закатил глаза, а потом задумался. Три года они только и делали, что оскорбляли и калечили друг друга, пусть и слегка. С чего вдруг он так беспокоится о состоянии своего, по факту, соперника? Это должно быть одинаково противно им обоим, хоть от слов Колдуна и веет ложью. Так почему он до сих пор сидит рядом с этим смертельно бледным юношей и едва сдерживается, чтобы не коснуться его снова? Это слишком странно, пора это заканчивать. Утвердившись на этой мысли, Прохор поднялся и, не оглядываясь, пошёл дальше, мирно и спокойно провести последний урок, а этот своенравный юнец пусть делает что хочет, хоть до конца года там сидит. К тому же, прозвенел звонок и было самое время идти на урок. Физика, сегодня стоявшая в конце расписания, прошла не так спокойно, как хотелось бы, в середине урока была учебная тревога и после этого всех распустили по домам, конечно, ученики были в восторге и тут же весело разлетелись в разные стороны. Подумав о том, что хорошо бы наконец-то узнать новую дорогу, побродить по дворам, Шаляпин примерно наметил маршрут и отправился в небольшое путешествие, чуть не забыв под школой свой рюкзак, вовремя вспомнил, что кинул его у стены, когда выходил из здания и сначала не хотел забирать, но всё-таки вернулся. Прошло чуть меньше получаса прогулки и в одном из глухих дворов парень так увлёкся созерцанием местной архитектуры, что даже не сразу понял, что обо что-то споткнулся и чуть не пропахал носом землю, вовремя выставил вперёд руки и всего-то немного их поцарарал о неровную землю. Раздосадованно замысловато ругаясь, он поднялся и, взглянув под ноги, снова замер с огромными глазами. Оказывается, споткнулся он о человека и не просто человека. Да, это был Колдун и, кажется, он без сознания. Вот теперь Прохор не собирался убегать, когда такое происходит, это уже не шутки, парню срочно нужна помощь и, хоть они никогда не были друзьями, он ему поможет. Первым делом надо вызвать скорую и проверить, жив парень или нет, этим он и хотел заняться.. Но присев рядом и коснувшись его волос, почувствовал что-то липкое на своих пальцах. Липкое и горячее. Слишком похожее на кровь. Это уже начинало пугать, но думать не было времени, нужно действовать, поэтому Шаляпин всё-таки перевернул его на спину и сразу немного отшатнулся, было, чего испугаться. Разбитое лицо в крови, порваная рубашка с подвёрнутыми рукавами, руки в синяках и порезах.. Порезах? Ладно, об этом можно подумать позже. Его избили и избили жестоко, но кто, за что? Впрочем, это тоже пока не так важно. С трудом взяв себя в руки юноша вызвал скорую, вновь приблизился к своему, казалось бы, врагу и склонился к его груди. Вроде сердце бьётся, но очень тихо и тяжело. Времени и вправду уже совсем нет. Только бы скорая приехала быстро. Пока оставалось только ждать и, растерянный, Прохор присел рядом и задумался, почему вообще ещё не ушёл. Ведь он уже сделал всё, что мог, скорая приедет, Диме помогут... Но он почему-то хотел лично увидеть, как парня заберут, убедиться, что его спасут, что ему помогут. Просто будет спокойнее, когда он будет это знать. Через несколько минут недалеко раздалась сирена скорой помощи, молодой человек быстро поднялся, отряхнулся и скоро уже сидел в этой белой машине, пытаясь не смотреть на своего, казалось бы, до сих пор соперника, на его лицо, бледное и уже обтёртое от крови, теперь стали видны ссадины, царапины, которые рискуют остаться шрамами и тёмные, почти чёрные круги пол глазами, то ли тоже удары, то ли недосып. По собственному уразумению, Шаляпин поехал лишь затем, чтобы сообщить необходимую информацию о Колдуне, оставаться в больнице с ним парень не собирался, но слегка разочарованно вздохнул, когда пришлось уступить место у койки его семье, притом исчезнуть максимально незаметно для них, они бы точно этого не поняли. Быстро и бесшумно он покинул сперва палату, а потом и больницу, вдыхая свежий, уже немного морозный воздух и, стараясь не думать о лишнем, всё-таки направился прямо домой, утверждаясь на мысли, что глухие дворы — далеко не лучшее место для прогулок. Прошёл день, другой, а о Диме не было ни новостей, ни слухов и, чёрт знает почему, но Прохора это беспокоило. Было странно, что о его существовании будто резко все забыли, будто и не было никогда такого ученика, такого человека в этой школе. Это было слишком странно и, после недолгих безуспешных попыток уговорить себя не делать глупостей и не лезть не в своё дело, он дождался конца учебного дня и спокойно поехал в больницу на маршрутке, даже не занося домой портфель, чтобы не терять времени, слишком хотелось во всём разобраться. Скоро парень был на месте и, пройдя к уже известной палате, не сразу заметил там немного мрачного юношу примерно 26-ти лет, который остановил его ровным спокойным голосом: — Так значит ты Прохор, да? Ты моему брату спокойно учиться не даёшь? — обернувшись и присмотревшись, Шаляпин заметил, что парни действительно очень похожи, но о том, что у Колдуна есть старший брат, никто никогда не слышал. — Да, я. А ты... — голос его звучал без угрозы, скорее с горькой насмешкой, поэтому, совершенно без задней мысли, юноша протянул ему руку и чуть кивнул, когда тот протянул руку в ответ, добрый знак. — Георгий, будем знакомы. — после короткого рукопожатия Жора кивнул на место рядом с собой и решил сразу перейти к делу. — Я так полагаю, тебе интересно что-то знать о Диме, иначе ты не пришёл бы сюда. — Да, ты прав. — присев рядом на лавку, Прохор сцепил руки и задумчиво уставился куда-то в стену, нужно было сосредоточиться. — В школе делают вид, будто его не было никогда. Ощущение будто только мне он просто примерещился и остался в памяти, но это же не так. Но почему это происходит? — Это наверное наша мать... — он глубоко вздохнул и небрежно взъерошил свои чёрные волосы, всегда так делал, когда волновался, сейчас действительно было, о чём беспокоиться. — Она слишком быстро сдалась и попросила администрацию вычеркнуть его из всей документации, всех списков, всё равно он больше не вернётся. Дима ничего не помнит, никого не узнаёт. Слишком сильно ударили по голове. Ещё и крайнее истощение, сильное переутомление... Я виноват, я совсем о нём забыл. От него только глаза отведи, зароется в свои книжки и не вылезает оттуда сутками. Родителям не до того, они уже десять лет заняты своим разводом, то есть поисками новой пары, только я всегда за ним следил, заставлял есть, спать и давать себе хоть немного отдыха, ничего же не понимает, совсем о себе не думает, пахает и пахает на эту медаль, железка позолоченная и столько здоровья на неё тратить... Я увлёкся новой девушкой, вечно был с ней. Два дня. Меня почти не было дома два дня. Я забегал поспать и переодеться, даже не смотрел на него, я отмахнулся от него, когда тем утром он меня разбудил и пожаловался на слабость и головокружение... — Тогда он упал в обморок на перемене, я поймал его и хотел помочь, но он прогнал меня и видимо пошёл домой сам... Я хотел его остановить, убедить, что можно принять мою помощь, но не захотел тратить время. — потерянный и поникший, Шаляпин слегка похлопал по плечу склонившегося к полу и обхватившего голову руками Жору, неудивительно, что тот был буквально убит горем, он же старший брат, он должен был позаботиться и не смог, не захотел. — Мы оба виноваты в том, что с ним это случилось. Вопрос в том, что нам с этим делать. — Может ты и прав. — он снова сел ровно и уже немного устало взглянул на парня, будто только его заметил. — А ты... Вы же всегда чуть не воевали, почему ты так беспокоишься о нём? — Я не знаю. — Прохор отвёл взгляд и снова крайне заинтересовался интерьером отделения, думая, как перевести тему, ответ нашёлся сам собой. — Мы действительно никогда не ладили, но может это сейчас поможет? Негативные эмоции всегда откладываются в памяти лучше, надёжнее. — Хорошо мыслишь. Да, наверное да.. Тебя он может вспомнить. — глаза Жоры загорелись слабым огоньком надежды и тут же вид его стал весьма сосредоточенным. — И вот как мы сделаем. Сейчас ты зайдёшь к нему и скажешь что-то из того, что говорил всегда, желательно тем же голосом и той же интонацией, может и сработать. Только не долго, он пока очень слаб. — Нет, я не смогу, ну что я сейчас скажу... — голос его стал даже слегка испуганным, захотелось спрятаться, растаять в воздухе, но бежать было уже некуда. — Если тебе хоть каплю важен мой брат — не отрицай, я вижу и по глазам, и по поступкам, ты ведь спас его — то ты это сделаешь. Иди, чем скорее он вернётся, тем лучше будет в первую очередь для него самого. Не бойся, ты его не ранишь. Сильные эмоции должны его разбудить. Не найдя путей отступления, Шаляпин немного обречённо кивнул, поднялся, набрал воздуха в лёгкие, быстро открыл дверь с максимально обыкновенным выражением лица... И застыл, как изваяние, всё-таки на автомате прикрыв дверь. На койке лежал и смотрел в одну точку Дима, и вроде всё в нём было как всегда: чёрные растрёпанные волосы, тощая фигура, голубые глаза... Только волосы едва видны под бинтами, фигура слишком худая, кожа слишком бледная, а глаза совершенно пустые. И всё те же порезы на руках, о них надо спросить Жору, те же синяки от той драки. Парень в первый раз видел его таким и ещё больше растерялся, забыл, что должен был сказать и, поймав этот пустой взгляд, с трудом выжал из себя хоть что-то. — Колдун, ты чего разлёгся тут? Это не курорт, чтобы... — прежний голос не вышел, всё прозвучало слишком тихо и тускло, а слабый голос, перебивший эту попытку, чуть не выбил землю из под ног, всё это уже слишком напоминало ночной кошмар. — Кто это такой? — он снова смотрел куда-то мимо Прохора и говорил тихо и холодно, будто сам с собой, будто эмоций больше не существует. — И кто ты? Я сделал тебе что-то плохое? — Нет... Нет, ничего. — и у парня кончилось терпение, он резко распахнул дверь, выскочил из палаты и вжался в стену, обнимая себя за плечи дрожащими руками и закрывая глаза, всё это было большим шоком, в первый раз он видел Колдуна вот таким и теперь не знал, что думать и делать. — Жора, прости, я не смог... — Спокойно, с первого раза и не могло выйти. Чего ты, успокойся.... — несколько удивлённый, Жора обхватил его за плечи, усадил на лавку и чуть коснулся его рук, чтобы хоть как-то привести в себя. — Что случилось? — Он даже фамилию свою не помнит... Он был таким... Я же не знал... — Шаляпин распахнул свои огромные испуганные зеленоватые глаза и резко неожиданно ухватился за его руки, во взгляде проскочила мольба и чувство вины одновременно, мысли жутко путались. — Я его увидел, у меня всё из головы вылетело, он такой беззащитный... Такой слабый, такой... Я же не знал, какой ценой он... Как он издевается над собой. Я ничего не знал, если бы... Я бы никогда. И когда он спросил, что плохого он сделал... Я не смог. Я не смог... — Тихо, держи себя в руках. — он говорил медленно, тихо и спокойно, несильно сжимая руки парня, так пытаясь показать, что всё не так страшно, как кажется на первый взгляд... А может всё-таки не кажется. — Я вижу, ты не злой человек. Неудивительно, что теперь ты не можешь вести себя с ним, как раньше. Но мы должны попробовать. Это единственный выход. — Я не знаю... Я не уверен, что смогу. — Прохор немного притих, расслабился, убрал руки и уже успокаивался, но вдруг вспомнил, о чём хотел его спросить. — А ты не знаешь, почему у него руки в порезах? Вряд ли это последствия драки. — Неужели он опять, как же я был слеп... — Жора снова крепко сцепил свои руки и умолк на минуту, снова погружаясь в беспросветно мрачное чувство вины. — Иногда за ним водится такое, начинает себя резать, когда кажется себе недостаточно идеальным. Это уже что-то на грани психического расстройства... Это началось давно и в первый раз я испугался, побежал к маме, но ей было не до нас, дети и дети, только играем. А ему было тринадцать. Ребёнок слишком рано вырос... После я следил за ним, отбирал лезвие, терпел его крики, доходило до вспышек агрессии, успокаивать его после этого тяжело, но необходимо. Я брошу эту девушку, я не дам ей забрать у меня моего брата... — Он не уйдёт от нас. Обещаю, я сделаю всё, чтобы его вернуть. — парень едва смог проглотить противный ком в горле, не хотелось верить, что всё так ужасно, что за вечной насмешливой улыбкой и яркими глазами скрывались такие огромные проблемы, хотелось помочь, но как это сделать неизвестно. Он только молча кивнул с благодарным взглядом и какое-то время они сидели в тишине, думая каждый о своём, но всё-таки скоро Шаляпин поднялся и тихо ушёл, решив для себя, что раз уж Дима ему не совсем чужой человек — неизвестно, почему вдруг, но так уж у них сложилось — он спасёт его снова, любым способом, иначе совесть век не даст ему покоя, а с ней шутки плохи, отомстит потом жестоко, иначе сейчас никак нельзя. Неделю парень ходил после занятий в больницу, в эту палату и, слегка сменив тактику, разговаривал с уже бывшим соперником обо всём, что приходило на ум, рассказывал школьные истории, надеясь напомнить, а напоследок, нехотя, бросал одну из старых заезженных фраз в их спорах, коварно сверкая глазами и, уже не веря, что может помочь, просто радовался такому проведению времени вместе, увидел Диму совершенно другим: чистым, наивным, добрым, с потрясающей улыбкой и мягким, не обжигающим блеском в глазах, от этого было как-то тепло внутри, там, в душе, он понял, что они могли бы дружить, если бы не эта глупая тяга самоутвердиться и доказать, что ты лучший, сейчас, к счастью, оставившая их обоих. Был так рад, что даже не заметил, что действительно медленно помогает, что разбудил его эмоции, а это, как известно, мелкий, но первый шаг к возвращению памяти. Он до сих пор ничего не помнил и такое поведение Прохора ставило его в тупик, он чувствовал, что они были знакомы раньше, но кем друг другу были вспомнить не мог, то ли друзьями, то ли врагами, это путало, тревожило, сводило с ума и глушило робкие попытки медленно пробуждающейся памяти хоть что-то подсказать. Так или иначе, последствия драки уже ушли, всё зажило и настало время вернуться домой, конечно же, на попечение дорогого старшего брата, он тоже не терял надежды всё вернуть, вернуть это неугомонное родное создание обратно таким, какое оно было, теперь уже только сам, хотя, как знать. Жора забрал его из больницы, привёз домой и в их комнате Дима всё-таки заговорил первым. — Это мой дом? — он сказал это слишком тихо и печально, удручает, когда не можешь нормально вспомнить даже себя самого, но так восторженно оглядывался по сторонам, что у старшего не вышло сдержать усмешку и он присел на диван, показывая на место рядом, помнил, что переутомляться брату пока никак нельзя. — Да, это наш дом. Иди сюда, тебе пока не надо столько ходить. Дима, сядь я сказал... — встревоженный, Жора быстро поднялся и подхватил парня под руки, чтобы тот не упал, силы пока заканчивались слишком быстро, а голова кружилась слишком сильно. — Я тебе плохого не посоветую, скоро ты это поймёшь. А теперь сели, а лучше легли... Медленно и осторожно он протянул брата до дивана, помог ему лечь и, присев рядом, уложил его голову на своих коленях, а руки положил ему на плечи, будто согревая, помнил, что он всегда очень любил вот так лежать, Дима это ещё не вспомнил, но чувствовал, что так тепло и надёжно, даже приятно, и от этого слабо растерянно улыбнулся, пока не считая нужным что-то говорить или делать, было просто хорошо. От вида этой блаженной улыбки Жора сам просиял, немного успокоился и ласково потрепал брата по густым чёрным волосам, а потом дотянулся до старого резного тёмного гребня, украшенного искусным рисунком каких-то деревьев, бабушкино наследство, и стал спокойно вычёсывать отросшие локоны, с момента последней стрижки они отросли до плеч и это было так мило, что подстригать их пока совершенно не хотелось. — Димка, ты в курсе, что сейчас прям как красна-девица? С такими то кудрями. — а Дима лежал и, прикрыв глаза, чуть не мурлыкал, всегда обожал, когда его так причёсывают, но от этого вопроса распахнул свои голубые и пока мутноватые глаза и с лёгкой насмешкой взглянул на человека, который так с ним возится, желая вспомнить его наверное чуть меньше, чем того странного парня, что так часто приходил в больницу. — Сам ты красна-девица. — Жора на это еле слышно фыркнул, чтобы не засмеяться и продолжил нехитрые движения, любуясь такой знакомой улыбкой. — Пусть пока останется так, мне нравится. И дом этот очень нравится. Тут так хорошо, спокойно... — Потому что это твой дом. И он всегда будет твоим. — Дима немного поёрзал и весьма выразительно зевнул, поворачиваясь на бок, всегда спал только так. — Правильно, отдыхай, тебе это полезно. Может всё-таки подушку принести? — Не надо... Ты тёплый, останься. — он пробурчал это уже сквозь сон и парень, конечно, уже не решился никуда идти и с мягкой улыбкой приобнял его за широкие плечи, будто укрывая своими руками, был готов на всё, чтобы помочь брату вспомнить, пока уже привычно собрался охранять его сон и так задумался, что не сразу услышал сигнал своего телефона. Этот звук шёл со стола и ясно давал понять, что его уже кто-то ищет, но, взяв телефон в руки, Жора спокойно нажал на сброс вызова, даже не глядя на определитель номера и кучу SMS. Та девушка может о нём забыть, всё равно гналась только за деньгами, а на работе он всё объяснит, когда придёт время. Пока самое важное в мире — это его брат, уже спокойно спящий на его руках, всё остальное может подождать столько, сколько потребуется. В очередной день Шаляпин освободился от всего и приехал в больницу... Но палата уже была пуста. Медсестра вежливо сообщила, что парня забрали домой и, немного потерянный, он вышел из здания, не зная, куда теперь идти и что делать. Это прекрасно, что ему стало лучше, но за эту неделю он так привык к такому общению, что стоило подумать, что теперь они могут не встретиться вообще, как внутри разрасталась чёрная дыра и становилось противно горько, будто без анестезии вырвали часть души и дыру эту закрыть нечем. Три дня прошли как во сне, слишком одинаковые, его личный день сурка. Всё как всегда, только нет этих стычек на переменах, нет голубых глаз, полных истинно дьявольского огня, нет практически постановочных драк, не осталось и капли запала. И приходило понимание, что не хватает даже не этих драк. Не хватает его и этим всё сказано. Хоть таким, каким он был в больнице. Главное, что это он. Учиться уже не было ни сил, ни желания, на всех этих девушек уже не хотелось даже смотреть, они перестали вызывать даже крохотный интерес, от их фальшиво искренних улыбок воротило, яркие сияющие голубые глаза вызывали только тошноту и отвращение. Потому что это не его улыбка и не его глаза. Потому что Диму он может больше не увидеть никогда. Прохор уже стал понемногу приучать себя к этой мысли, но вечером третьего дня раздался звонок и номер был незнакомый, но он всё же поднял трубку и не сразу понял, чей это голос. — Не спрашивай откуда у меня твой номер, не спрашивай ничего. Быстро садись на пятую маршрутку и едь до конечной, второй дом будет нашим, я тебе открою. — Жора? Но что происходит, с ним что-то случилось? — Говорю же, не спрашивай ничего. Просто приезжай, скорее, жду. Связь прервалась, а парень так и остался стоять посреди комнаты с широко раскрытыми и полными удивления глазами. Что происходит, почему Жора ему позвонил и тем более с таким? Голос его был крайне взволнованным, это слишком странно, думать о худшем никак не хочется и, не давая себе на это времени, Шаляпин быстро собрался и через двадцать минут уже был на месте, двери были открыты, а в комнате на диване сидел немного растерянный старший Колдун и крутил в руках уже не совсем чистое лезвие. Он не знал, что сказать, поэтому подошёл и еле слышно тронул его руку, это помогло и тот поднял голову с несколько мрачной улыбкой. — Он начинает вспоминать. Я еле отобрал у него это, он так кричал... И перестал подпускать меня к себе. Может ты сможешь. — в его голосе было столько горечи, отчаяния и тихой мольбы, что отказываться было как минимум непорядочно. — Хорошо, я попробую... Только бы не сделать хуже. — снова собрав всю имеющуюся смелость, Прохор прошёл в спальню и увидел Диму, он стоял у стены и сосредоточенно бил её уже немного ободранными кулаками, из новых царапин на руках тонкими струйками стекала кровь, картинка была немного жутковатая, а от его полного ненависти взгляда всё внутри похолодело, но назад уже не повернёшь, нужно было хоть что-то сказать. — Ты что, с ума сошёл? Чем тебе стена не угодила? — Какое тебе дело, ты кто такой? — он почти прорычал это, смахнул со стола свой телефон, стукнул по нему и, потратив все силы, с тяжёлым вздохом привалился к стене, глядя уже только на неё, агрессия понемногу отступала, это могло облегчить задачу. — Видимо, единственный адекватный человек в этой комнате. — медленно и плавно парень подошёл к нему на безопасное расстояние и вдруг понял свою ошибку, почему совершенно верный метод Жоры не сработал ни разу, надо было рявкнуть точь в точь с тем же запалом, ту же фразу, что всегда и вот она, возможность это сделать, в последний раз попробовать. — Всё, Колдун, совсем крыша ручкой помахала? Вот и лети за ней, только от меня отвали! — Да сдался ты мне, Шаляпин, сам вечно как прицепишься, куда бежать от тебя не знаю! — Дима рыкнул это и замерли они оба. Ни своего имени, ни фамилии за эту неделю Прохор ему не говорил. — Ты... Ты меня помнишь? — он почти прошептал это и, как тогда, в школе, поспешил подхватить и усадить того, с кем когда-то враждовал, пришедшие воспоминания и этот срыв забрали слишком много сил, ещё секунда и Дима стукнулся бы головой об стол, и проблем было бы ещё больше, если бы помощь не подоспела вовремя. — Да, я помню... Я всё помню. И тебя, и Жору... И всё. — его голос звучал с каким-то радостным недоверием и сейчас юноша был так прекрасен, что Прохор сам не понял, как на секунды крепко обнял его с тихим, каким-то нервным смехом, но тут же отстранился, а потом резко поднялся и, уже совсем растерянный, выбежал на улицу, чуть не сбив с ног застывшего в проходе Георгия, который уже понял многое о поведении этого немного странного парня, но сейчас важнее был его брат, поэтому через секунду он уже сидел рядом и тоже бессовестно обнимал его, в ближайшее время точно не собираясь отпускать. — Димка, господи, неужели вспомнил... Я больше тебе такого не позволю, ты меня никогда уже не забудешь, красавица ты моя. — В детстве значит не хватило тебе, когда я после твоей "красавицы" выкинул из окна те розовые ботинки прямо в грязь, мама их не отстирала и пришлось их выбросить, а это была моя единственная обувь на осень? — от этих воспоминаний они оба засмеялись и Дима крепче прижался к брату, цепляясь за него, за эти проблески памяти, как за спасательный круг, было страшно снова всё забыть, но этого больше уже не будет. — Как влетело мне тогда, а ты как сейчас стоял и ржал, сволочь ты такая. — И я тебя люблю, братишка. — восторг немного отступил и горячие дорожки, стекающие по рубашке, напомнили о прежних глупостях, которые всё-таки успели случиться, нужно было помочь и поскорее. — Как я забыл о твоих руках, прости, прости. Давай вернёмся на кровать, я обработаю последствия твоей глупости. Не дожидаясь ответа, он поднялся вместе с братом, довёл его до кровати, так же придерживая за пояс, усадил, осторожно погладил по рукам, встревоженный, покачал головой и убежал за аптечкой, а Дима прилёг и стал раскладывать по полочкам воспоминания. Прохор просидел с ним неделю и сейчас вытянул из забвения, а его глаза горели чем-то вроде счастья, когда парень узнал его. И эти объятия... В этом зазнайке явно что-то изменилось. Но что же, почему? Неизвестно и пока слишком сложно. Об этом ещё будет время подумать и в школе они всё равно встретятся, он ведь обязательно туда вернётся. Пока можно расслабиться и хоть немного отдохнуть, слишком редко он это делает. Минула только пара дней, а Дима уже вернулся в полной мере и не давал покоя брату, всё рвался в школу и никак не желал слышать вполне здравых доводов, что пока слишком рано, пока ещё он нездоров и это может плохо кончиться. Жора не сдавался и упрямо доказывал свою правоту фактами, но это не работало и, наматывая круги по комнате, он уже начинал нервничать, поджатые губы парня и его сердитый взгляд ясно говорили о том, что старший в своих эмоциях не одинок. — Да услышь ты меня наконец! Ты пока слишком слаб для занятий, а если тебе плохо станет опять, что мы тогда делать будем? — Не ори на меня, я тоже прекрасно так умею! — стукнув по оказавшемуся рядом столу, он резко выдохнул, вцепился в стол покрепче и склонил голову, чуть касаясь её свободной рукой, Жора был прав и вот лучшее этому подтверждение, но мы же слишком гордые, чтобы это признать. — Я готов туда вернуться. Со мной ничего не случится, я уверен. — Я пока не кричу. И вижу, как ты уверен. Дим, эй... Тяжело, помочь? — не дожидаясь ответа, это было ни к чему, Жора быстро подошёл к брату и крепко обхватил его за плечи, помогая устоять, равновесия Диме уже не хватало, начинало слегка шатать и такая опора оказалась очень кстати. — Вот такой ты никуда не пойдёшь, понял меня? Школа никуда от тебя не убежит и без тебя не рухнет, пойми это наконец. Я не хочу, чтобы ты снова там грохнулся в обморок, может некому будет помочь на этот раз. — Я докажу тебе... У меня хватит сил. — он пробормотал это, тратя последние силы, и в полной мере дало о себе знать вновь пришедшее переутомление, ноги подогнулись и, испуганный, парень едва успел подхватить его на руки, снова поднимая взгляд к потолку и мысленно укрывая матом всю эту ситуацию, терпение сдавало, хоть и знал, что справиться с характером брата точно легко не будет. — Отпусти, я могу... — Молчать... Ты даже говорить уже не можешь. И то, что ты сможешь, расскажи своим ногам, это ведь они опять отказываются на тебя работать. — Жора донёс его до кровати, сел и усадил парня на своих коленях, крепко обвив его своими руками и укладывая эту многострадальную голову на своём плече, помнил, что чем больше тепла в такие моменты, чем крепче опора, тем лучше будет результат, тем быстрее станет легче и хоть ненадолго это упрямое создание научится слышать. — А теперь слушай. Я уже обо всём договорился, в школу ты пойдёшь через неделю, если к тому времени тебе станет легче. Из дома без меня выходить больше не смей, не хочу снова найти тебя чуть не на другом конце города, совсем слабого и заплаканого. — Водитель маршрутки был в шоке, когда ты вчера туда со мной на руках... — Дима слабо улыбался и едва говорил, его голос напоминал скрип не смазанных дверных петель, только может чуть более приятный, но пока ему было, что сказать. — Я знаю, ты прав, всегда... Прости дурака. — Когда дурак это твой брат, ты можешь вытерпеть все его выходки, всю глупость... Отдыхай родной мой, чем больше будешь отдыхать, тем скорее совсем оправишся и вернёшься в свою драгоценную школу. А пока не время. Пока это опасно. Спи, я с тобой, я не брошу... Какое-то время Жора так убаюкивал брата и скоро это сработало, но отпускать его пока было страшно и слегка неосмотрительно, в первые полчаса Дима мог проснуться даже от малейшего дуновения ветерка и потом его никак не вышло бы уложить до глубокой ночи, лучше сейчас потратить немного времени и как следует его отогреть, может ещё несколько таких вечеров и он будет готов вернуться к прежней жизни. А пока он спит и улыбается во сне, это так прелестно, что все мрачные мысли исчезают, когда видишь такое. Но, судя по всему, пришла пора отпустить это беззащитное создание и на время оставить, ведь в комнате появилась Татьяна Борисовна, их мать, наконец-то вспомнила о сыновьях и решила разобраться в происходящем, только теперь нашла на это немного времени. — Мам, спрашивай и говори что хочешь, только потише, пожалуйста, я только его уложил, опять плохо. — юноша прошёл в гостиную и спокойно смотрел на привлекательную светловолосую женщину лет пятидесяти, что сидела на диване и смотрела на своего сына с тенью любопытства, начать то этот разговор решила чисто ради приличия. — Расскажи, друг мой, что с твоим братом? Почему он так странно себя ведёт, что за бред ночами, откуда порезы на руках? — голос её звучал холодно и чуть надменно, это прекрасно показывало её отношение к сложившейся ситуации и всё это уже немало раздражало Жору, молчать и дальше он не собирался. — Если бы ты уделяла хоть немного больше времени своим детям, а не кавалерам и работе, ты заметила бы, что у твоего младшего сына серьёзные проблемы с восприятием этого мира или например что он ещё не до конца оправился от мощного удара по голове и это выражается в том числе и этими ночными разговорами, это уже нормально. — он говорил это, не скрывая эмоций, с каким-то вызовом, хотелось получить хоть какой-то эмоциональный ответ от той, кто зовётся их матерью, но почему-то ведёт себя совершенно иначе. — Не дерзи мне, сынок. — она чуть усмехнулась и, достав из сумочки косметичку, стала смывать макияж и продолжила эту тему так, будто они обсуждали планы на неделю. — Так что же, он нездоров психически? Может его стоит держать на цепи или поместить в подходящее учреждение? — Только попробуй где-то его закрыть. Тогда узнаешь, как это, когда проклинает не мать своего ребёнка, а ребёнок мать, как это, в зрелые годы остаться без семьи, которая была рядом почти тридцать лет. —Жора не бросал слов на ветер, он помнил, как последние десять лет им с Димой приходилось самим как-то узнавать жизнь, как мать они видели только вечерами, хорошо если одну и трезвую, прекрасно это помнил и готов исполнить угрозу, если понадобится, жалеть было не о чем. — Не рычи, малыш, я ведь только добра вам желаю. — женщина издевательски громко рассмеялась, а потом махнула рукой, вновь потеряв всякий интерес к сказанному и вернулась к себе любимой, впрочем, как и всегда. — Молодец, свободен. Там кто-то стонет, наверное твой ненормальный братик. — Дима, боже, опять... — он и сам услышал это и, забыв обо всём, сорвался с места, через несколько секунд влетел в их комнату и увидел, что его брат сидит на кровати с широко распахнутыми глазами, держится за скомканное одеяло дрожащими руками и часто громко дышит, глаза пустые, он даже не понимает, где находится и что происходит. — Слушай меня, дыши глубоко, глубже и спокойнее... Дыши и слушай. Тебе надо проснуться, иначе будет хуже. Иди на мой голос. Встань и иди ко мне, здесь безопасно... Это было не в первый раз, громкие резкие звуки во время этого хрупкого сна вызывали у парня жуткие кошмары, выходить из них было очень тяжело и это иногда выходило легче, если Жора вовремя всё замечал и будил его сразу, а иногда было как сейчас и нужно было поднять его на ноги, единственный способ вернуть к реальности. За голосом брата он всегда следовал моментально и безропотно, так вышло и сейчас. Хоть пока было тяжело, Дима ровно с тем же взглядом немного перевёл дыхание, разжал руки и медленно поднялся, пошатываясь, но не падая, пока нет. Шаг, второй, третий... И слабость взяла своё, равновесие снова ушло слишком быстро, но, к счастью, упал он прямо в руки брата и там, совсем ослабевший, что-то шептал, уже не в силах пока снова открыть глаза: — Жора... Я не сплю... Звуки... Скрежет, страшно... — его и так слабый голос дрогнул, но слёзы не успели пролиться, старший брат завернул его в одеяло, вытер влажные глаза и крепко обнял его, успокаивая и защищая. — Тихо, тихо, ну что ты... Всё прошло, ничего нет, я есть, никакого скрежета нет, честно. Тебе просто приснился кошмар, мне нельзя было от тебя отходить, прости. Всё прошло, я с тобой, тшшш.... — это были последние отголоски так и не состоявшейся истерики, Дима уже затих и почти спал, после такого всегда выключало очень быстро, так вышло и сейчас. Жора обнимал его, торопливо растерянно гладил по спине и медленно выдыхал, приходя в себя, за это время такой случай был никак не первым, но каждый раз подобное жутко пугало, действительно непросто понимать и видеть, что твой родной человек так уязвим, что с ним происходит такое, видеть и не знать, что делать, всякий раз действовать чисто на инстинктах и знать, что когда-то это может не сработать, знать и в тайне надеяться, что так не выйдет никогда. Но они со всем справляются и будут справляться дальше, слишком многое уже пройдено, чтобы так легко сдаться и в момент потерять всё. Тем временем Прохор всё больше уходил в себя и забивал на всё, думал только об их последней встрече. Дима всё вспомнил, это прекрасно, но что же он теперь чувствует? Может ненавидит его за такое отношение, а может вообще предпочёл снова о нём забыть. Других вариантов не было и это угнетало, уже было ясно, что этот выскочка запал парню в душу, это трижды глупо, но он правда... Ему понравился. Но ждать взаимности по меньшей мере глупо, поэтому остаётся просто жить, как и раньше, ну, хотя бы постараться это сделать. Поэтому снова потекли друг за другом серые дни, полные фальши — фальшивые улыбки, фальшивый флирт, от которого самому тошно, фальшивая покорность миру вокруг, которая скоро рухнет, когда придёт время — и в один из них мир юноши снова резко перевернулся. Это был учебный день, первый урок, всё серо и обыкновенно, но вдруг вошла Лариса Сергеевна, их классная руководительница, и сказала, что хочет представить коллективу нового ученика. Только занявший своё место Шаляпин с лёгким недоумением воспринял эту новость — какие ещё новенькие в середине ноября? — и стал мирно раскладывать учебные принадлежности, из вежливости поднял взгляд, когда дверь снова открылась... И замер с огромными глазами, такое он точно не ожидал увидеть. Да, у двери в кабинет стоял и немного беспомощно озирался по сторонам младший Колдун, видимо, искал свободное место, такое оказалось только за последней партой, которая была совершенно пустой, он, разместился там и Шаляпину было уже глубоко плевать на ход урока и на то, где они находятся. Он здесь и это, кажется, надолго. Минимум на полтора года. Он здесь, хоть и занят пока только уроком, ботаник. Хорошо уложенные и до сих пор не подстриженные чёрные волосы, немного забавные очки в тёмной оправе на носу... И совершенно потерянный взгляд. Всегда кроме тех моментов, когда их взгляды случайно пересекались. Прохор не видел в его глазах ненависти, отвращения, это успокаивало, давало пока довольно призрачную надежду на лучшее, пока было достаточно и её, Дима не ненавидит его, это уже очень и очень много. К тому же голубые глаза переставали быть такими ледяными при встрече с зеленоватыми, в них появлялись искорки тепла, растерянность и что-то ещё, что-то едва уловимое, что весь урок буквально витает в воздухе между первой и последней партой, но что это пока не ясно, ещё не время это понять. Пока время думать об уроке и Дима героически пытается это делать, но сосредоточиться почему-то невероятно тяжело, от даже небольшого умственного напряжения голову будто сжимает тисками, конспект урока расплывается перед глазами, а ручка уже не держится в руках. Может Жора был прав вчера, может стоило подождать ещё неделю... Но теперь деваться некуда, надо терпеть, как бы сложно это ни было. И он уверен, что всё сможет. Урок пролетел почти незаметно и на перемене парень позволил себе немного расслабиться, отложил тетрадь, снял очки, убрал их в футляр, который закинул в рюкзак, повернулся к окну и так задумался, что слегка вздрогнул, когда на его плечо вдруг легла чья-то рука. Да, это Прохор не мог больше смотреть, как он издевается над собой, поэтому почти сидел у его парты и взволнованно на него смотрел, наплевав на то, что кабинет полон народа и народ этот внимательно смотрел на них и уже о чём-то подозрительно шептался, сейчас важнее совсем другое. — Дима, посмотри на меня. Сюда смотри, да, я здесь. Ох, ну чем же ты... — ругаться сейчас совершенно не хотелось, но его взгляд и вправду пугал, надо было действовать, притом решительно, а решительности всегда было не занимать им обоим. — Ты понимаешь, что у тебя был такой же взгляд в тот день? Я так понимаю, домой ты сейчас не собираешься, да? — Не собираюсь. И с чего вдруг ты... — парень не успел закончить мысль, его нагло перебили, но сделано это было для его же блага, так что простить эту наглость вполне можно. — С того, что я за тебя волнуюсь. — Шаляпин выпалил это так резко, что сам удивился, признаваться в чём-то он точно пока не собирался, но что сделано то сделано, к тому же, он действительно сказал правду. — И теперь сижу с тобой, хочешь ты этого или нет. Не давая Диме времени на ответ, он быстро поднялся, забрал со своего места сложенный рюкзак, будто так всё и было спланировано, и к звонку на урок, уже сидел за последней партой и время от времени настороженно поглядывал на своего соседа, который был как минимум слегка в шоке от происходящего. Они теперь сидят рядом. Очень и очень близко. Но ведь это только потому, что новоиспечённый одноклассник видит его состояние, переживает и просто хочет всегда быть наготове, чтобы помочь, если понадобится, верно? Но тогда ещё одна весьма любопытная деталь. Прохор за него переживает. Почему это происходит, что за катаклизм случился, что мнимый враг стал едва не другом? И почему это всё... Почти нравится ему? Это поражало и ставило в тупик, но надо думать об уроке. А это делать уже непросто, голова категорически отказывается работать, на все попытки отвечая резкой болью, но Колдун держится и, как сам считает, делает это весьма убедительно, но новый сосед по парте в секунду развеял его иллюзии тремя простыми тихими фразами: — Ты бледный как полотно. Я знаю Антонину Викторовну, через пять минут она всё заметит и отправит тебя в медпункт. Ты выходишь с портфелем, я выхожу с тобой, тип проводить и провожаю, но до дома, и ты тихо мирно сидишь там ещё минимум неделю. И меня не интересует, согласен ли ты и что ты об этом думаешь. — он снова был в лёгком шоке и даже отреагировать не успел, как это пророчество начало сбываться. — Молодой человек, так вы наш новый ученик? Вы нездоровы? Плохо выглядите, на время забудьте о моём уроке и посетите медпункт, а ваш сосед — да, Прохор, и не надо закатывать глаза, это совсем не сложно — поможет вам дойти. Диме оставалось только немного потерянно кивнуть, сложить вещи и покинуть кабинет, он даже не заметил, что устроившийся рядом Шаляпин отобрал у него рюкзак, а его руки оказались на его плечах, как только дверь кабинета закрылась за ними. — Ты как, ничего, держишься пока? До остановки дойдёшь? Да, я помню, на чём тебе надо ехать, и наверное лучше проеду с тобой. Просто хочу понять, проводить мне тебя или брату твоему позвонить, чтоб он на машине приехал и сам тебя забрал. — Жора на работе... Его вызвали, он утром ещё уехал. — они почти добрались до выхода из школы и в самом пороге Дима остановился и взялся за стену, на секунду прикрывая глаза, надо было хоть немного отдохнуть. — Не надо никому звонить. И провожать не надо. Я сам... — Вижу я, как ты сам, осторожнее... Может сядешь? — он слегка покачал головой и Прохор снова закатил глаза, возмущаясь этой упрямости уже вполне реально и не отстраняясь, удержать его при падении парень не сможет, но хоть немного смягчит приземление, если что. — Теперь ясно, как ты выбрался в школу. Ей богу, как ребёнок... Дим, сильно плохо? Идти можешь? — Могу... Вроде бы. Не знаю... — Дима медленно выдохнул и стал плавно опускаться на пол, снова понимая, что пока нельзя было никуда идти, и удивлённо распахнул глаза, когда его за рубашку подняли на ноги и через секунду замешательства крепко обняли чьи-то руки, с трудом удалось вспомнить, что он не один, что здесь ещё Шаляпин и видимо он сейчас крепко прижал это еле стоящее тельце к своей груди, пытаясь не думать, как абсурдно они сейчас выглядят, иногда можно, если очень нужно. — Ты что делаешь? — Действительно, что я делаю, помогаю тебе устоять видимо. Какой же ты лёгкий... И это сейчас нам поможет. — чужое тепло кружило голову и просило забыться, но слабость напоминала, что сначала надо помочь, потом максимум подумать о другом, хотя он даже и думать себе не позволял. — Хватайся за меня, за мою шею, давай. Дима, смотри на меня и держись... Только держись, прошу тебя. — Ты... Ты хочешь... — он усиленно пытался понять, что происходит, покорно обвил руками его шею и вдруг слабо усмехнулся, наконец-то дошло. — Ты не сможешь. — А давай проверим. Закрой глаза, и так голова кружится. — выждав с минуту, чтобы как следует подготовиться, Прохор медленно поднял его на руки и уже был готов сам отойти к стене, чтобы удержаться, но такой тяжести не было, как ребёнка взял, это удивляло и немного настораживало, но пока было не время об этом думать, они всё-таки куда-то шли. — Ты руки не убирай, держись... Ну как, удобно, не больно? — Нет... Тепло, очень. — Дима пригрелся на чужой груди и уже почти засыпал, было потрачено слишком много сил, а на руках так уютно, так спокойно, что забываешь обо всём, даже о том, что такая ситуация сама по себе нелепа и быть её не должно было никогда. — Спасибо... Мне хорошо с тобой. Он совсем расслабился и притих, а пораженный Шаляпин пока так и стоял столбиком, широко раскрыв глаза. Либо у него слуховые галлюцинации, либо парень бредит от усталости, либо... Либо это правда. Но такого ведь не может быть. Не может всё быть так просто, это ведь бред какой-то. И сейчас совсем нет на это времени, ему нужно домой, он совсем слаб и не сможет долго держаться даже так, тем более во сне. Остановившись на этом, он всё-таки тронулся с места, перехватывая покрепче эту тонкую хрупкую фигуру, уже спокойно прижимая ближе и согревая, защищая, скоро дошёл до остановки и, сразу заметив там нужную маршрутку, запрыгнул в неё, молча отдал слегка удивлённому водителю оплату за двоих и присел у окна, усаживая Колдуна на своих коленях, продолжая обнимать его и объясняя это самому себе тем, что свободное место только одно, а отпускать его совсем не хочется, точнее, конечно же пока страшно это делать, лучше пока поберечь его от падений и придержать покрепче, неизвестно, чем подобное может кончиться. Спустя десять минут они были на месте, от остановки парень проснулся и не сразу осознал происходящее, до самого выхода из транспорта как-то потерянно смотрел в одну точку, пытаясь понять, откуда этот туман перед глазами и почему он на чужих руках, так ничего и не понял, но смог хотя бы подать голос: — Прохор, я в порядке... Пусти, я сам пойду. — голос его не внушал никакого доверия, поэтому Прохор внимательно посмотрел в эти пока мутные голубые глаза и покачал головой, останавливаясь и всё-таки спуская парня на землю, но продолжая крепко держать его за плечи, так, на всякий случай. — Хорошо, сам так сам. Но я всё равно тебя доведу, не спорь. Я вижу, какой ты... Тебя нельзя бросать, не сейчас и не здесь. Пойдём, осталась сотня метров. И да, если хочешь, обопрись о меня, проще будет. Дима молча развернулся в сторону своего дома и, пошатываясь, пошёл сам, нездоровая психика напоминала о лежащих дома лезвиях, ведь он точно недостаточно идеален для этой жизни, но теперь его крепко обхватили другие руки, знакомые с малых лет, родные и надёжные. Да, Жора приехал с работы раньше, чем собирался, потому что заняв место в маршрутке Шаляпин набрал записанный номер и известил старшего Колдуна о ситуации с младшим, конечно он счёл, что сейчас обязан быть рядом и помочь, знал, каким бывает его брат в такие моменты, как трудно с ним сладить, понимал, что пока на это не способен никто, кроме него, но как знать, может это когда-то изменится. Пока это уже не очень ходячее недоразумение нужно проводить до дома, Прохор передал самое ценное из рук в руки и скрылся в тумане, шутливо отсалютовав парню, поехал домой, успокаиваясь и убеждая себя в том, что не должен думать об этом, не должен помнить это, но все доводы рассыпались пеплом перед осознанием простой истины, что Дима очень нравится ему и при этом действительно нездоров, как физически, так и психически, но какая разница? Он замечательный и остальные доводы ни к чему, хоть их и имеется вполне достаточно. Им нужно быть рядом, но пока это невозможно, пока за ним есть, кому присмотреть и кому любя отчитать за глупости, это сейчас и происходит. — Дима, расскажи, ты каким местом думал, когда шёл в школу сегодня? Так быстро забыл, о чём мы говорили вчера? Эй, стой, держись... — обеспокоенный, Жора крепче обхватил его плечи и на секунду прикрыл глаза, напоминая себе, что сейчас никак нельзя повышать на него голос, пугать его или злить, это может кончиться очередной опасной игрой с лезвиями, такого больше нельзя допускать. — Идём домой, там договорим. — Нет... Не хочу домой. — Дима растерянно покачал головой и даже не пошатнулся, просто упал на своего брата, он был готов и придержал эту тощую фигуру, проверяя, в сознании ли родное недоразумение, пока это было так, но лучше как можно скорее уложить его в тёплую кровать, укутать в одеяло и никуда не выпускать, пока не довёл себя до переутомления и не замёрз, даже тепло одеться фантазии не хватило. — Нет, только домой. Не бойся, там безопасно. Тебе ничто не угрожает. Руки ледяные, ну как ты додумался в одной рубашке... — Жора недовольно фыркнул и, быстро сняв свою куртку, накинул её на родные широкие плечи, укутывая получше, оснований для беспокойства было предостаточно, парень уже немного дрожал от холода, но с приливом тепла притих и, обессиленный, беспомощно ткнулся старшему в шею холодным носом, снова начиная ненавидеть себя за свою слабость, это ещё заставит руки потянуться не к тому, но позже, пока домой, только отдыхать. Скоро они были дома, старший Колдун сделал всё, что хотел, ещё и напоил младшего горячим чаем, для надёжности, быстро убаюкал и позвонил на работу, чтобы предупредить, что уходит в отпуск по уходу за братом, от него нельзя и глаз отвести, что уж говорить о большем. Его поняли и отпустили, но предупредили, что могут в любой момент позвонить и вызвать, и хоть на полчаса, но приехать придётся. Других вариантов не было, поэтому Жора согласился и пока мог быть спокоен, пока Дима под его присмотром, бояться особо нечего, ничего страшного не случится, такая охрана не допустит, только жаль, что охрана столько всего упустила, теперь не было права и на один прокол, он может стать решающим и уж точно не обрадует. Два дня продолжались эти самовольные побеги на уроки — то Диме удавалось незаметно выйти, пока брат спал, то его всё-таки вызывали на работу и остановить парня было некому и он охотно этим пользовался — и Шаляпин в первый день пытался возмущаться, но результата не было никакого и на второй он уже смирился, только продолжал приглядывать за объектом своей симпатии, иногда подстраховывая, успевая ловить, когда надо, и уже на регулярной основе провожая сначала до маршрутки, потом до дома, так было надёжнее всего. Сегодня вышло именно так и, вновь выйдя на нужной остановке вдвоём, парни направились к нужному дому с нехитрой беседой, молча идти было неудобно, появлялась какая-то неловкость и её хотелось избежать. — Жора дома, тебя будет, кому встретить? — это был уже обыкновенный вопрос, было спокойнее знать, что в таком состоянии Дима не останется один, что хоть кто-то проследит, чтобы он не натворил новых глупостей или поможет, если вдруг ему станет хуже. — Он на работе... Наверное скоро приедет. — он совсем низко склонил голову, всё ещё пытаясь сражаться с этой пеленой перед глазами, в последний момент понял, что стоя падать не так больно и опасно, как на ходу, поэтому притормозил и резко присел на землю, практически уткнувшись в свои колени, не хотелось уже ничего и внутри что-то больно жгло, пока слишком явственные воспоминания о чужих прикосновениях только сильнее распаляли этот странный огонь внутри и не было ни одного логичного обоснования тому, что происходит, почему чувства к бывшему врагу и уже почти другу так изменились, почему он вдруг вызвал такое доверие, почему так приятны и желанны редкие вынужденные объятия, что же происходит в этой немного покалеченной душе. — Так ты будешь один? — Прохор так задумался, что не сразу заметил, как его подопечный отстал, но всё же обернулся и сразу оказался рядом, понимал, что обязан помочь, но чем, сейчас сообразить не мог, на ум пришло только присесть рядом и робко коснуться его волос, максимум до чего сейчас можно было дотянуться. — Дим, ну чего ты опять... Совсем плохо, да? — Дома мама... — не желая отвечать на второй вопрос, парень вздрогнул от этого прикосновения, с трудом поднял голову и взглянул на теперь одноклассника, как загнанный в угол зверёк, приходило понимание, что это за странные чувства и это снова пробудило жуткую ненависть к себе, медленно поднималась злоба, злиться он в этой ситуации мог только на себя, это и делал и плевал на то, чем это ему грозит. — Я в порядке. Езжай домой. — Не дождёшься. Таким я тебя не оставлю. — он внимательно смотрел, изучал этот больной измученный взгляд и вдруг понял всё, что должен был, как ему показалось и резко похолодел, совершенно спокойно поднялся и осторожно поднял Колдуна на ноги, подчёркнуто вежливо отряхнул его брюки и повёл его домой, бросая простые фразы безо всяких эмоций. — Видишь, калитка, ещё немного. Я придержу, доберёмся, всё хорошо. Придерживая юношу за пояс, Шаляпин действительно завёл его в дом и уточнив имя матери, довольно громко позвал её и из соседней комнаты вышла Татьяна Борисовна в бордовом банном халате с узорчатой вышивкой гладью, с бигудями в светлых волосах и милой улыбкой на пока не накрашенных губах, добрый ангел, по крайней мере в присутствии незваных гостей. — Добрый день молодой человек. Вы, видимо, Прохор, да? Наслышана о вас, спасибо, что помогаете моему сыну. — ровный спокойный мягкий голос, идеальный образ для чужих, она действительно была неплохой актрисой. — Проведите его до спальни, прямо и направо. И может чашку чая? — Нет, благодарю. Я тороплюсь. — с тем же холодом он произнёс это, быстро нашёл нужную комнату, опустил Диму на кровать и покинул комнату, а затем и дом, крикнув что-то на прощание этой милой женщине и закрыв за собой дверь. Прохор шёл по частному сектору и с каким-то отчаянием пинал попадавшие под ноги камни, не хотел верить, что всё так, как ему показалось, но других вариантов не было. Парень его боится, это было видно по его взгляду. При таких проблемах с психикой это совсем не удивляет, только очень обидно, что не удалось заслужить его доверие, что придётся отдалиться раз и навсегда, так его пугать совершенно не хотелось, кто знает, чем это может кончиться. Решение принято и он в нём уверен, но надолго ли? Тем временем Колдун уже сам завернулся в одеяло и, глядя в одну точку, усиленно пытался понять, что же произошло, в чём была ошибка, почему парень так резко изменился. Скорее всего он всё понял и возненавидел его. Это же неприемлемо, они одноклассники... Они парни. Никаких чувств между ними никак не может быть, это надо принять. Но почему он не может, почему смеет о чём-то думать, на что-то надеяться? Таким жить не положено. Но умирать сейчас ещё глупее, чем так полюбить. Так ему казалось, пока в комнату не заглянула уже полностью готовая к очередному свиданию мать, перед тем, как снова уехать, решила бросить одну воистину роковую фразу. — Смирись с тем, что ты псих и навечно останешься один, легче будет жить, если, конечно, захочешь так жить. — она произнесла это холодно и спокойно, самодовольно улыбнулась и ушла, а глаза Димы сперва загорелись ненавистью, а потом совсем потухли. Здравый смысл снова был заглушён наплывом гнева и ненависти, несложный план пришёл мгновенно, мелкие трудности терпели и ждали, с ними можно разобраться в последнюю очередь, пока нужно было сделать главное. Прекрасно понимая, что он собрался делать, юноша поднялся прямо в этом коконе из одеяла, не твёрдой походкой прошёл к небольшому комоду, порылся по ящикам и нашёл такую нужную сейчас сталь. Снова лезвия, теперь по венам. Раз и навсегда, так хотелось. Так казалось нужным, верным. Казалось, что лучше это, чем вечность в одиночестве, вернее, один на один со своими демонами. Одно лёгкое движение по чуть выступающей на бледной коже синей полоске и он уже на коленях, а скоро и просто в одеяле, будто укрытый спит на полу, только по одеялу резвыми струйками течёт горячая тёмная кровь, а кожа становится всё бледнее и бледнее, дыхание всё тише и тише. Но пока сон не стал вечным, пока ещё можно помочь. И, как ни странно, это сделала Татьяна Борисовна, вернувшаяся в дом за забытым телефоном. Проходя мимо, она случайно заглянула в комнату и, как правильная мать, вызвала скорую, но после того, как назвала адрес, добавила с коварной улыбкой одну фразу: — У него серьёзные проблемы с психикой, делайте с ним всё, что посчитаете нужным. Оставив двери открытыми, женщина всё-таки уехала, скорая прибыла буквально через пять минут, Колдуна забрали и в доме стало очень тихо, на полчаса. Именно через это время рядом прозвучал гул автомобиля, Жору всё-таки отпустили с работы и он вернулся домой, парковал машину и думал, как там вечно беспокойный братик, как он там себя чувствует, но слегка насторожился, когда квартира встретила его оглушающей тишиной, это было странно, он помнил, что его брат не любит сидеть в тишине, хотя бы телевизор включает, если остаётся один. Не давая себе времени строить версии, парень обошёл комнаты, никого там не нашёл и, дойдя до спальни, зацепился взглядом за одеяло, с ним было что-то не так, оно было испачкано. И почему оно вообще скомканное валяется на полу? Уже порядком испуганный, Жора подошёл ближе и, присмотревшись, заметил, что пятна почти бордовые, а рядом окровавленное лезвие. Всё было ясно как день, но верить в это совершенно не хотелось. Убитый этим пониманием, он опустился на колени и, как тогда, в больнице, схватился за голову, склоняясь всё ближе и ближе к полу. — Нет, он же не мог... Будь она проклята эта работа, уволюсь к чертям. Димка, ну зачем... — эмоции слегка отступили и пришло осознание того факта, что наверное он в больнице, ещё есть шанс, что он выживет, что его спасут, что нужно как можно скорее ехать туда. Всего пара звонков и парень узнал, в какой Дима больнице, закрыл двери и прыгнул в машину, никогда так не гнал, на такой скорости, сейчас было плевать на ПДД с их штрафами и законами, важнее было приехать как можно скорее, успеть, убедиться, что всё хорошо. Скоро Жора был в больнице и нашёл пока только врача, который смог что-то ему рассказать. — Юноша, успокойтесь, меньше нервов и паники. Ваш брат жив и жизни его больше ничего не угрожает, но он уже не здесь. Мы направили его в психиатрическую лечебницу, там ему помогут, вылечат и всё будет прекрасно. — Стоп... Куда вы его отправили? — он был в шоке и, растерянный, опустил руки, а голос его стал тихим, но ледяным, слова как удары. — Какое вы имели право на это? Вы хоть понимаете, что там с ним сделать могут? — Это специализированное учреждение, ничего плохого с ним там не сделают. А права нам дала ваша мать, когда вызывала скорую и потом, когда мы спрашивали её согласие на этот перевод. Сейчас простите, мне надо работать. Доктор спокойно ушёл, а поражённый парень отошёл к стене и пытался собраться с мыслями. Их мать всё-таки закрыла Диму в психушке. Это ужасно и неприемлемо, он с ней поговорит и сделает всё, чтобы достать брата из этого жуткого места, пока его там совсем не сломали, пока не уничтожили этот буйный огонёк, что уже семнадцать лет озаряет его жизнь. Знать бы ещё, что именно делать. Но пока домой, дождаться мать и в последний раз с ней побеседовать, это последний день, когда он молча спокойно чего-то ждёт, потом будут только действия. Вечером Татьяна вернулась с удачно прошедшего свидания в родимый дом и удивлённо округлила глаза, увидев в гостиной своего старшего сына, который явно её поджидал и вид у него был самый мрачный, было заметно, что он серьёзно намерен о чём-то с ней побеседовать, настроение благодаря лёгкому опьянению у женщины было самое подходящее, поэтому она присела рядом на диван и выжидающе взглянула на своё здорово повзрослевшее чадо, не хотела начинать первой, ибо знала, о чём будет этот разговор. — Ну что, мама, как прогулялась? — совершенно нейтральный вопрос был задан с лёгкими нотками упрёка, Жора хотел ясно дать понять, что это не будет милой беседой матери с сыном, такие времена уже прошли. — Прекрасно сынок, очень приятный молодой человек. А ты как съездил на работу? — она решила подыграть и сделать вид, что не заметила этого тона, всё это уже казалось чем-то довольно любопытным, пока что. — Наконец-то объяснил этим людям, что я в отпуске и ближайший месяц трогать меня не надо, вроде они поняли, что мне нельзя отлучаться из дома, потому что я должен присматривать за моим младшим братом. Кстати, где он? — весьма талантливо он сделал вид, что совершенно ничего не знает, а мать решила ничего не скрывать, не видела смысла, глупо было врать. — Наверное уже в психиатрической лечебнице, специализированное заведение, там о нём позаботятся как полагается. Так что, можешь возвращаться на работу, думаю, твоё начальство будет только радоваться такому. — она ехидно улыбнулась и с удовлетворением увидела, как в глазах её сына разгорается настоящий пожар ненависти и отвращения, игры закончились, началась жизнь. — Представь себе, я всё знаю. Хотел услышать это от тебя. Тебе так плевать на нас, что ты готова сгноить родного сына в психушке?— Жора покачал головой и отвернулся, было противно видеть женщину, что много лет звалась их матерью, но теперь это было очень и очень сомнительно. — Как же ты могла... — Да, он мой сын. Как и ты. И я люблю вас обоих. Но так будет только лучше для него, пойми это и успокойся. В конце концов, ты сможешь навещать его, когда пожелаешь, не каждый день, но раз в неделю точно. — всё так же ощущая собственное превосходство, женщина властно улыбнулась, а Жора притих на полминуты, но потом с тихим вздохом поднялся, гордо расправил плечи и взглянул на мать с ноткой презрения, и вправду ничего другого сейчас не чувствовал. — Тогда, Татьяна, с такой любовью с этого дня можете считать, что сына у вас нет. Ни старшего, ни младшего. Хотя, вы так считали и прежде, только сейчас почему-то так отвратительно вспомнили, кем являлись целых двадцать шесть лет. — видя в её глазах недоверие и недоумение он улыбнулся, подобно ей и картинно поклонился, оборачиваясь к выходу из комнаты. — Благодарствую за хлеб-соль и квадратные метры, но теперь мы сами. Прощайте и удачи в поисках нового спутника жизни. Не давая ей времени ответить, парень покинул комнату, вернулся в спальню и стал скидывать заранее сложенные вещи в заготовленную спортивную сумку. Предметов гардероба было немного, с каждой вещью Димы были связаны какие-то особые воспоминания, их Жора укладывал осторожно, даже с какой-то нежностью, иногда уходя в воспоминания. Новые дырявые джинсы, год назад их нашла на рынке та, что до этого дня звалась их матерью, Дима всё жаловался, что их жутко неудобно носить, они короткие и слишком зауженные, поэтому они этот год пролежали в недрах шкафа, там пусть и остаются. Голубая майка с небольшим воротником и нашивкой на груди, это покупал сам Жора несколько месяцев назад, приглянулась, да и вспомнил брата, ему она очень понравилась, носил не снимая, может она напомнит парню о лучших временах, когда он вернётся домой. Белая тонкая рубашка, парадная, школьная. Пригодиться может где угодно, да и Диме она очень идёт, подчёркивает фигуру и создаёт иллюзию, что он не такой худой, как есть на самом деле, в последнее время очень выручала. Он уже почти закончил и вдруг зацепился взглядом за то самое одеяло. На этом куске материи его кровь, с ним связаны самые разные воспоминания. Но и Дима глядя на него может вспомнить свою глупость, такие воспоминания точно ни к чему. Пусть остаётся здесь, как напоминание, что они всё-таки были здесь, что вышло из-за равнодушия самодовольной немолодой женщины по отношению к собственным детям. Тратить зря время не хотелось, поэтому Жора застегнул сумку, закинул её на плечо и молча вышел, не слушая, что кричат вслед, это уже ничего не значит, важно только одно, достать брата из этого жуткого места, забрать домой и он уверен, что всё получится, права на ошибку нет. В тот же день, но уже ближе к вечеру Дима очнулся в каком-то странном месте: серые стены, серая дверь, жёсткая кровать, на окнах решётки. Первая мысль была о больнице, но ведь там всё совсем не так, она до сих пор не стёрлась из памяти и это, наверное, уже не случится. Но где же он тогда и что это за странная одежда на нём? Какая-то старая затасканная заляпаная пижама, которая, к тому же, велика и не только по росту. Растерянный, он хотел сесть, но почувствовал, что это поспешное решение, пока парень был скован противной слабостью, было дурно, глаза уже закрывались, но он боролся, пока ещё было желание это делать. Думать было тяжело, начинала снова кружиться голова, не было ни одной дельной мысли и этот пока бесполезный процесс прервала открывшаяся дверь, вошёл, видимо, врач и, глядя на нового пациента с усмешкой, присел на стул рядом, что-то помечая в своём блокноте. — Ну, молодой суицидник, как чувствуешь себя? — Где... Где я? — говорить тоже было сложно, голос был слишком глухим и обрывался, но ведь упорности Диме всегда было не занимать. — В центре психиатрической профилактики. Да, я вижу, ты ещё не отошёл от транквилизаторов, ну ничего, завтра будет полегче. Скажи пока, как звать тебя, нам в документацию нужно. — Звать... Дмитрий. — убитый, он закрыл глаза и попробовал закрыться от этого мира, это нелегко, но сейчас вполне возможно, ведь здесь явно скоро всё закончится и своих близких он никогда больше не увидит. — Дима значит, хорошо, а я Семён Андреевич, будем знакомы. И чего тебе в твои семнадцать не жилось? Молчишь? Ну молчи, молчи. У нас тут и не такие говорили. Завтра снова к тебе загляну, пообщаемся. Дима тяжело вздохнул и отвернулся к окну, говорить больше не хотелось и звук закрывшейся двери принёс что-то вроде облегчения. Значит всё-таки закрыли в психушке, явно мать постаралась. Даже хорошо, что её он больше не увидит. Но Жора, Прохор... Да, он всё-таки влюбился как мальчишка и уже не собирался это отрицать, понимал, что это глупо. И глупо об этом беспокоиться, ведь они уже не встретятся, это правильно, хоть и по человечески обидно. А без брата будет совсем тоскливо, он всегда был его опорой, тем, кто поддержит в трудную минуту, рассмешит и, если нужно, нежно трогательно согреет, что бы ни случилось. Сейчас хочется только смириться со всем этим, но, как знать, может следующим утром что-то изменится... К утру сил стало больше, проснулся Дима уже без этой противной пелены перед глазами, слабости почти не было, осталась только полная апатия, но это были последствия уже хода жизни, а не лекарств. Не сильно радостно остаться до конца дней в этой странной палате и жуткой одежде, ещё немного хотелось хоть что-то изменить, но не было ни одного варианта, как это сделать, ведь сбежать отсюда невозможно. С пустым взглядом он поднялся с неудобной койки и медленно прошёл к окну, даже не пытаясь разглядеть что-то за ним, хоть разглядывать было и нечего: заброшенный дом, рекламный баннер и ни одного дерева, ни одной клумбы. Серые фигуры под серым, затянутым тучами осенним небом, сквозь решётку выглядели совсем удручающе, но подумать об этом не дало новое вторжение в палату того же самого врача, который сегодня был раздражающе весел, улыбчив и разговорчив. — Наша ранняя пташка уже проснулась, замечательно. Как чувствуешь себя? Я так вижу, уже гораздо лучше. — Я в порядке. В полном порядке... — он прокашлялся, чтобы голос был не таким глухим и севшим, обернулся к доктору и взглянул на него холодно и решительно. — Отпустите меня отсюда. — Нет, голубчик, ты отсюда не выйдешь, пока не будешь абсолютно здоров, пойми это и запомни как следует. До этого пока очень далеко, с тобой предстоит серьёзно поработать. — Я здоров. Моё пребывание здесь не будет оплачиваться, вам нет никакого резона держать меня здесь. — он говорил это совершенно спокойно и холодно, но злоба внутри почему-то заинтересованно приподнялась, готовая броситься на новую жертву, пока ей можно было управлять, но это только пока. — Отпустите... Моё место не здесь. — Есть сынок и ещё какой. У меня душа будет не на месте, если я, отпущу тебя отсюда раньше времени. — притворная заботливость раздражала ещё больше, голубые глаза стали медленно загораться этой злостью, а руки сжиматься в кулаки, доктор сразу это заметил и удовлетворённо улыбнулся, почти как мать Димы, странное совпадение. — И вот лучшее доказательство того, что твоё место пока что именно здесь. У тебя проблемы с гневом и мания суицида, этого вполне достаточно для того, чтобы задержаться здесь минимум на несколько месяцев. Не волнуйся, мы о тебе позаботимся, даже не заметишь разницы с домом. — Закрой рот... — нервы действительно сдавали, агрессия перекрывала всё и подталкивала, упрашивала подойти ближе и крепко вцепиться в эту жирную шею, свернуть её одним лёгким движением и уйти, но пока Дима держал себя в руках, пытался расслабиться и перестать казаться таким монстром, но только лишь пока хватало терпения, которое уже было на исходе. — И выпусти меня немедленно. — Вот мы и зубки показали какая прелесть. Ну ничего, зубки подпилим вместе с коготками, чтобы наша дикая пантера ни на кого не кинулась, особенно на нас самих. — врач откровенно глумился, видимо, специально выводя из себя и у него это вышло, Дима был готов зарычать и сделал это, решительно направляясь сторону двери, его остановил окрик, а потом, резкий укол в плечо, от которого качнуло и он упал, не дойдя ни до выхода, ни до койки, глаза закрывались, неприятная тяжесть разлилась по всему телу, а он всё боролся. — Не переживай, это снотворное. Кажется, ты просто не выспался. Отоспись так, поговорим, когда ты будешь в себе. Дверь снова закрылась, а Дима только успел подумать, что всем этим его тут весьма целенаправленно травят, пообещать себе, что будет стараться выбраться отсюда до конца и больше не мог сопротивляться, слабость снова накрыла удушливой волной, а некогда глубокие голубые глаза надёжно закрылись минимум на несколько часов, снотворное было мощным, эффект сильным, проснётся он снова несколько беспомощным но не сдастся, не сейчас, ещё есть надежда хоть как-то выбраться отсюда. Тем временем Жора напряжённо размышлял, что делать, как поскорее вернуть брата домой, но пока на ум ничего не шло кроме совсем уж банальной идеи, но по некоторым причинам она не подходила и он уже серьёзно подумал обратиться к кому-нибудь за помощью, когда ему сам позвонил снедаемый дурным предчувствием Шаляпин, который второй день не мог найти себе места и, примерно догадываясь о причине, решил не терять времени и позвонить если не Диме — какая ирония судьбы, они даже не подумали за всё это время обменяться номерами — то хоть его старшему брату, он явно знает, почему парень не пришёл сегодня в школу, что с ним опять произошло. Слегка удивлённый таким звонком, Жора сначала не хотел ничего рассказывать, но потом вдруг вспомнил, какими глазами на его брата смотрел в последнее время Прохор, как о нём заботился, ну, пытался это делать и его осенило: две головы лучше одной, вместе они явно что-нибудь придумают. После его тихого "приезжай, лучше лично расскажу" и какого-то нового адреса, юноша, не задумываясь ни на секунду, побросал учебники в портфель, сорвался с места и чуть не бегом направился на остановку, поэтому скоро был на месте, услышал от Жоры эту историю о испачканном кровью одеяле и переезде, и сначала даже не знал, что сказать. — А ведь это я оставил его там с этой женщиной, нужно было тебя дождаться, дурак я, прости... Дима, прости... — совсем поникший, он положил голову на руки и притих, нужно было прийти в себя и подумать, но после таких новостей это было нелегко. — Да, мы оба виноваты, что не уследили, но её вина больше, она явно всё спровоцировала, ещё и согласие дала на то, чтобы его забрали туда... — с трудом парень отогнал воспоминания и снова принял холодный рассудительный вид, пока не ожидая того же самого от Шаляпина, понимал, что ему нужно немного времени, чтобы поверить и принять, у самого Жоры это заняло почти день. — Но о виноватых потом. Вопрос сейчас в другом. Что делать, как вытащить его оттуда. — Да, конечно. — он слегка встряхнулся, снова приходя в себя, и вдруг вспомнил, что хотел спросить с самого своего приезда сюда. — Почему ты обратился за помощью именно ко мне? — Вдвоём думать легче, да и мне нужен был второй человек, который действительно любит моего брата и захотел бы ему помочь. — с совершенно спокойным видом Жора произнёс это и усмехнулся, увидев поражённый взгляд Прохора. — Да, и не надо делать такие огромные глаза. Я давно всё понял и, не волнуйся, ни в коем разе не осуждаю и не возражаю. Тебя можно понять, да и Диме нужна поддержка, опора, нужен любящий его человек кроме меня. Только расскажи мне, любящий, чего ж ты вчера сбежал так быстро? — Потому что он меня боится. И уже не имеет смысла, что я чувствую. Я не собираюсь пугать его, у него и так много... — он говорил тихо и печально, и поднял непонимающий взгляд, когда Жора очень сдержанно фыркнул от смеха. — Что я смешного сейчас сказал? — Ничего, ничего, прости. Просто ты правда полный придурок. — он уже успокоился и просто загадочно улыбался, вызывая ещё большее недоумение Шаляпина и, наконец-то, решил перестать его мучить и сказать правду. — Дима уже давно с ума по тебе сходит, сознался мне несколько дней назад, что ты очень ему нравишься. С чего ты вообще взял, что ему страшно? — Но его взгляд, он так на меня посмотрел вчера, я подумал... — он был шоке и только удивлённо хлопал длинными ресницами, информация никак не укладывалась в голове, но вместе с недоверием проснулись надежда и тихая радость, в это очень хотелось поверить. — Индюк тоже думал и, видимо, делали вы это примерно одинаково. Да не тебя он боялся, а себя, чувств своих, глаза всегда всё за него говорят, главное понять это правильно. — теперь уже весёлый, Жора хлопнул парня по плечу, чтобы он отмер хоть немного и, увидев этот счастливый взгляд, кивнул и продолжил. — Со временем научишься, я уверен, что у вас всё получится. Осталось только вернуть его к нам. Есть идеи, как это сделать? — Да, думаю да.. Одна есть. — с трудом сосредоточившись на нужной теме, Прохор снова стал поразительно спокоен, ясный взгляд, ровный голос, только тёплая счастливая улыбка выдавала его истинные эмоции в данный момент. — Самое простое — заплатить, чтобы его отпустили. — Я тоже думал об этом, но есть одна проблема. У меня денег не осталось, я всё спустил на ту... — вспоминая ту особу, он покачал головой и от чего-то отмахнулся, отводя взгляд, было немного неудобно за своё поведение тогда, только сейчас пришло понимание, что нужно было хоть немного думать головой, но что уж теперь жалеть. — Зарплата через две недели, но я же в отпуске, отпускные через неделю и то их будет совсем немного. — Не волнуйся, воспользуемся моими накоплениями, у меня их немало. — знающий не по наслышке, как много денег уходит на прекрасный пол, Шаляпин кивнул с задумчивой усмешкой и продолжил, чтобы Жора отошёл от этой неловкости и переключился на нужную тему. — Тогда остаётся только наведаться туда и узнать, какая понадобится сумма, а потом привезти деньги. — Да,так и сделаем. И в первый раз я туда съезжу сам, переговоры беру на себя, а во второй, если хочешь, можешь поехать со мной. — после всех допущенных промахов он хотел сделать всё максимально идеально, доказать самому себе, что всё это уже в прошлом, что он готов помогать брату чем угодно и сколько угодно, что такого он никогда больше не допустит. — Конечно хочу. Но смогу только через три дня, родственники, я должен быть... — теперь пришла очередь Прохора неловко отвести взгляд, он понимал, что в таком деле каждая минута на счету, но не мог подвести родителей, обещал им, что не пропустит ни одного семейного вечера, а если до отъезда родни парни поедут за Димой, минимум на один вечер он пропадёт, уже сейчас понимал, что в первый день вряд ли захочет отойти от него хоть на минуту. — Конечно, без проблем. Тогда завтра я завтра съезжу туда, поговорю с местным руководством и позвоню тебе, скажу, сколько денег понадобится. И встретимся через три дня. Всё было улажено и уже пора идти, поэтому Шаляпин быстро попрощался с Жорой и ушёл, снова пытаясь всё осмыслить, ну хотя бы то, что они с Димой нравятся друг другу и оба как последние идиоты этого боялись, невероятно, но факт и теперь пришло время всё изменить, они будут вместе, чего бы это ни стоило. Осталось только найти деньги, но это не проблема, много лет он откладывал их, сам не зная, на что и вот, пришло время их потратить, притом на то, чего парень действительно очень и очень хочет, на такое не жалко любых денег. На следующий день прямо с утра Жора собрался, привёл себя в порядок и поехал в этот центр психиатрической профилактики, сразу к заведующему отделением, коим и оказался тот самый Семён Андреевич, который как раз собирался к своему пациенту и поэтому был не рад посетителям, но, следуя порядку, приветливо улыбнулся и задал стандартный вопрос для начала подобной беседы: — Здравствуйте, чем могу помочь? — Здравствуйте, я хотел бы забрать отсюда своего брата, Дмитрия Колдуна. — он говорил спокойным ровным голосом, хоть приторная улыбочка доктора уже слегка подбешивала, но, к счастью, держать себя в руках парень умел прекрасно. — А, наш новенький. Боюсь, ничем не могу вам помочь, он должен остаться здесь. Он буйный, он опасен. — Я прожил с ним семнадцать лет. Это спокойнейший добрейший человек. Он может показать свою злость, если чувствует, что ему угрожает опасность. Если он проявил агрессию по отношению к вам, значит вы довели его до этого. — Жора ответил ровно и спокойно, а главное, чистую правду, и решил перейти к делу. — Я знаю, как у вас здесь всё устроено. Скажите, сколько хотите и я заплачу. — Молодой человек, вы не в борделе, чтобы за деньги кого-то забирать. Да и столько денег у вас всё равно нет и никогда не будет. О вашем брате мы заботимся как можем: нейролептики, антидепрессанты, снотворное, транквилизаторы. Скоро он станет как шёлковый, несколько месяцев и мы вернём его вам здоровым человеком. — Назовите. Сумму. — он сделал вид, что не услышал, как тут заботятся о Диме, но на самом деле это заставило что-то загореться внутри, что-то похожее на ярость, потому что никто не смеет убивать его брата, тем более так, медленно и жестоко, уничтожая нервную систему и его душу. — И я сам о нём позабочусь, поверьте, смогу. — Смотрите, не пожалейте потом о своей самонадеянности. Будь по вашему, тысяча долларов и забирайте его куда хотите. Вчера вечером пытался меня ударить и убежать, кричал какую-то ерунду о школе и доме, пришлось привязать его к кровати. — Через два дня будут деньги. Не убейте его к этому времени. — не дожидаясь ответа, Жора спокойно покинул кабинет и вернулся к машине, надо было связаться с Прохором, как они договорились вчера. Скоро всё было обговорено, такие деньги у парня были в заначке, оставалось подождать ещё два дня и всё вернётся на круги своя. Окончив разговор, он откинул телефон на заднее сидение и, наконец-то поддаваясь эмоциями, изо всех сил стукнул по рулю, посылая проклятия в сторону этого здания, долго не мог успокоиться. Его милого доброго наивного младшего брата там сжигают изнутри, травят всякой дрянью и убеждают в том, что он действительно сумасшедший, а он ничего не может сделать, чтобы ему помочь. Пока не может. Но скоро всё изменится, скоро Шаляпин будет свободен от всех дел и родственников и они вместе спасут из этого ада одно прекрасное и уже побитое жизнью создание, спасут и попробуют воскресить. Тем же вечером, в раздражающе серой палате, на ровной жёсткой койке лежал и пытался освободить руки из жёстких лент посеревший в тон комнаты молодой парень с пустыми голубыми глазами. Привязанные к холодному стальному корпусу кровати руки сначала затекли, потом заболели, холод раздражал ещё больше, но привязан он был крепко, да и сил после двух дней без еды было не так уж много, кормить его здесь пока что явно никто не собирался. Вколотые сегодня в колоссальном количестве нейролептики максимально замедлили реакцию и мыслительный процесс, двигался Дима уже по инерции, и то едва, то, что осталось от его сознания, понимало, что если он сейчас сдастся, то его здесь уничтожат, это уже происходит и всё, что он может, это пытаться вырваться из этих пут и иногда качать головой, чтобы смахнуть с глаз отросшую чёлку, одна небольшая деталь, которая напоминала о прошлой жизни, к которой он никогда уже не вернётся. Уставший, парень на минуту успокоился, закрыл глаза и затих, всё равно продолжая сжимать кулаки и пытаясь прогнать причиняющие боль воспоминания о лучших моментах, отвлечься ему помог Семён Андреевич, вошедший как всегда громко и радостно. — Добрый вечер буйным больным. Я так вижу, ты ещё не отошёл от нашей помощи. Ну как, ещё хочешь убежать? — Хочу... И убегу. — речь тоже давалась непросто, он говорил как пьяный, еле выговаривая слова, но всё равно не сдавался, хоть что-то внутри и твердило, что уже пора, что шансов спастись нет и не было, что надеяться больше не на что. — Ну попробуй, попробуй. А ко мне между прочим сегодня утром твой брат приходил. — заметив, что парень приоткрыл глаза и взглянул на него со смесью удивления и недоверия, мужчина усмехнулся и продолжил. — Спрашивал, можно ли как-то тебя забрать, я ответил, что нет. Он возражал, но ничего не добился. Никто не достанет тебя отсюда, пока я не скажу, что это можно сделать. Выполнив свою миссию, доктор ушёл, а юноша лежал и смотрел в потолок, наконец-то разжав руки. Он почти сдался. Жора пытался его спасти, но это было глупо. У него тоже не было ни одного шанса. Из этого здания нет выхода, с этим пора смириться. Одними губами прошептав "Жора, прости...", Дима вновь затих, отдаваясь действию лекарств и тяжёлому тревожному сну. Он сдался, поставил крест на себе и этой жизни, позволил начать распыление своей личности, себе затеряться в кошмарах и уже не надеялся, что его хоть кто-то спасёт. А зря. Два дня тянулись мучительно долго как для Жоры, так и для Прохора, но они прошли, родня, безмерно довольная отпрыском, наконец-то уехала и, достав деньги, парень быстро ушёл "погулять", предупредил, что придёт наверное ближе к ночи, заказал такси и в назначенное время подъехал лечебнице, чуть поёжившись от взгляда на это здание, обшарпанные тёмные стены и грязные окна вызывали только отвращение. Примерно в то же время подъехал старший Колдун и пришло время составить план дальнейших действий. — А теперь надо действовать по возможности быстро. Я отдаю деньги, кстати, давай сюда наш волшебный конвертик, ты находишь Диму, помогаешь ему переодеться, я взял кое-какие его вещи и выводишь его к машине, пока я вернусь и прогрею двигатель. — было видно, что Жора волнуется, но на это сейчас не было времени, нужно было действовать. — Всё ясно, справишься? — Да, справлюсь. — слегка нервный, он отдал парню конверт и взял у него пакет с одеждой и бутылкой воды, не верилось, что сейчас придётся зайти в это страшное помещение и выйдут они оттуда уже втроём. — Ну, пойдём? Жора с лёгкой усмешкой кивнул, они быстрым шагом вошли в здание и разошлись в разные стороны. По воле фортуны Шаляпин очень быстро нашёл нужную палату и, войдя, еле сдержался, чтобы не отреагировать вслух на то, что видит: та самая серая палата, грязные окна с решётками и койка, а на ней бледный как смерть Дима с грязными спутанными волосами и всё так же привязанными к кровати руками и ногами, в совершенно страшной одежде, которая и на одежду то не похожа. Он спал и, будучи под действием тех же нейролептиков, даже не услышал, что кто-то вошёл и побледневший следом парень решился подойти ближе, будить его было почему-то страшно, поэтому проще было сперва убрать эти путы, этим он и занялся. Узлы были крепкими, материал жёстким и царапал кожу, но пять минут и всё было готово, и только теперь Дима немного приоткрыл глаза, сквозь туман разглядел знакомый силуэт и подумал, что это ему примерещилось, но знакомый голос заставил проснуться немного больше. — Дима, ты меня слышишь? Поднимайся, нам пора. — голос Прохора звучал тихо, мягко и взволнованно, его руки обхватили тонкие запястья юноши и потянули на себя, усаживая, но тут же роняя обратно, он уже совсем не держался, нужна была крепкая надёжная опора. — Попробуй сесть, я тебя держу. — Прохор... Но как... — он еле прошептал это, пытаясь собраться с силами, даже попробовал приподняться, но пока это было слишком сложно. — Всё дома, дома. — парень всё-таки посадил его и крепко держал за плечи, ужасаясь его состоянию, этой слабости, от которой прежде сильный молодой человек напоминал марионетку с обрезанными верёвками, хотя он напоминал её и по весу, это ещё больше пугало, но с другой стороны немного облегчало задачу ухода. — Вот, сидим... Тебе надо переодеться, сейчас, погоди. Продолжая придерживать Диму, он поднял с пола брошенный пакет, достал оттуда голубую майку и простые джинсы и немного завис. Сейчас его надо будет раздевать, а ведь они обнимались только пару раз и то... И сейчас вообще не об этом надо думать, всё ведь должно быть максимально быстро. Чудом сохраняя спокойный вид, Шаляпин одним движением снял с парня кофту и, увидев, что под ней, закусил губу и стал очень внимательно изучать принесённую майку. Сквозь тонкую бледную кожу просвечивают рёбра, на боку пара синяков, видимо, он или неудачно падал, или больных тут успокаивают не только лекарствами. Проклясть этих врачей всегда можно успеть, сейчас надо одеваться и идти, поэтому он легко накинул на Диму футболку, помог ему попасть в рукава, так же быстро помог сменить подобие штанов на джинсы и позволил себе пару минут посмотреть на него, не сдержался и крепко обнял его, прижал к себе, стал ласково гладить по волосам и тихо зашептал: — Всё закончилось, всё прошло, мы скоро будем дома... Мы глаз с тебя не спустим больше, школа пойдёт далеко и надолго, ты не посмеешь снова так себя... — мысли путались, слова терялись и от одного взгляда на его запястья всё холодело внутри: передавленные, стёртые, бледные. Прохор немного отстранился, поднял его руки и на секунды уткнулся в них, прижал их к своему лицу, но потом сразу отпустил и снова обнял, но в десять раз нежнее, так же поглаживая по спине и шёпотом повторяя только одно слово с невероятным отчаянием в глазах. — Искалечили... Искалечили... — Зачем ты... Ты же меня ненавидишь. — голос тоже наводил ужас, слабый, хриплый, севший, но попытка обнять в ответ вселила каплю надежды. — Дурачок, я люблю тебя, люблю, я думал, ты меня боишься... — от эмоций хотелось и плакать, и смеяться, странный момент, но, возможно, один из лучших в его жизни, в их жизни. — Я тебя люблю... Люблю, придурок... — а вот Дима не сдержался и, прижавшись поближе, тихо всхлипнул, но глаза его медленно начинали загораться снова тенью надежды и прежнего света, но нужно много времени, чтобы это пламя вновь разгорелось в полную силу. — Тихо, я с тобой, всё хорошо... — Шаляпин поднял взгляд к потолку, сдерживая слёзы радости, наконец-то вспомнил, что всё-таки пора идти и, легко подняв это тощее тельце, пересадил его на свои колени. — Всё, пойдём отсюда, в это страшное место ты не вернёшься, никогда. Держись за меня, я донесу тебя до машины. Сил спорить не было, поэтому он покорно обнял любимого за плечи, еле двигая руками, опустил пока слишком тяжёлую голову на его плечо и снова закрыл глаза, но теперь крепко цеплялся за себя и человека, который как пушинку поднял его на руки и понёс его куда-то, даже если это галлюцинации, Дима был не против, хоть что-то хорошее в короткой и уже такой непростой жизни. Скоро они были на улице и от прилива свежего воздуха закружилась голова, он только еле слышно фыркнул и попробовал вдохнуть полной грудью, после четырёх дней в маленькой душной комнатке это далось непросто, но удалось и даже мир вокруг переставал быть таким серым. По сигналу автомобиля Прохор нашёл Жору, быстро подошёл туда, открыл дверь на заднее сиденье и, практически уложив там его брата, секунду подумал и сам сел рядом, закрывая за собой дверь и обнимая его, помогая согреться, парень до сих пор был ледяным, но теперь хотя бы слабо улыбался, это уже значило очень и очень много. — Как он? — выезжая с парковки, парень внимательно смотрел по сторонам и в глубине души радовался, что они всё смогли и сейчас все вместе едут домой, этого они и хотели. — Жить будет, притом долго и счастливо, и только с нами. — он чуть усмехнулся, уже уложил Диму на своей груди, всё так же обнимая его и склонился чуть ближе к его губам, только чтобы услышать этот пока слишком тихий шёпот. — Я пить хочу... — парень чуть не засмеялся, нашёл в пакете воду и придержал бутылку, давая ему попить, слабо усмехнуться и попробовать снова пошутить, как раньше, это тоже вселяло надежду на лучшее и уже не такую призрачную. — И как ты жил то без меня... — Меня не было без тебя. — Шаляпин немного устало улыбнулся и оставил невесомый поцелуй на его волосах, первый знак внимания и нежности после объятий, начало любви и ещё большего доверия. — Меня не было без тебя... — как эхо, Дима повторил это и, с трудом подняв голову, сам дотянулся до его губ, начиная короткий, но невозможно нежный, робкий, невинный и самый первый их поцелуй. Парень удивился, но быстро сдался и ответил, почти ласково накрывая его губы своими, погружаясь в это наслаждение, ощущение одновременно свободы и привязанности, забывая о мире вокруг и понимая, что, наконец-то, вот оно, всерьёз и надолго, и это куда лучше, чем они оба себе представляли. "Меня не было без тебя" станет их особым признанием в любви, этим будут заканчиваться их мелкие и крупные ссоры, конфликты, эти слова будут вытягивать Диму из паники, которая после пережитого будет приходить часто, из ночных кошмаров, когда парни станут жить вместе, из вспышек ярости, когда уже Прохору придётся отбирать у него лезвие и выйдет это сделать, потому что такая фраза может значить только "Я безумно тебя люблю", а может даже и гораздо больше.