проблемы

      Шесть часов утра. Шесть воистину ебучих часов утра, когда — Хаск так думал, нет, надеялся! — он будет потихоньку дремать за барной стойкой, подперев пушистую щёку лапой; но как бы не так!       Хаск привык, что в баре оставалось три-четыре человека к ранним пяти. Они тихие, уставшие, медленно потягивают пиво и горькие сигары, а если нужно ещё, тревожат максимально осторожно и терпеливо стоят за стойкой, почти засыпая. Прям как он сам. К восьми они либо тяжёлыми шагами поднимаются на свой этаж и засыпают прям на ковре в номере, возможно блюют, либо засыпают прямо в баре и блюют здесь. Хаску всегда похуй — не ему же драить.       Но он, блять, даже не задумывается о том, что к нему — к нему — доебётся звезда (упавшая в тартарары), с радостью готовая попрыгать на члене за определённое количество бабок. Ангел в мини-юбке, дешёвой и потёртой по бокам и кругленькой заднице, и симпатичном нежно-розовом пиджаке на голый торс. Хаск ни капли не удивится тому, что он порой забывает надеть трусы, если носит их вообще.       Энджел Даст прилипает к нему ещё в семь вечера, когда в баре потихоньку собирается толпа грешников, и не отлипает до сих утренних пор. Ну, как не отлипает. В принципе, Энджел его не особо-то и колышет: то уйдёт тереться бёдрами об очередного извращенца под медленную музыку, которая как нельзя подходит для секса, то начнёт флиртовать с каким-нибудь нарком проклятым, пьяно смотрящим только на его пухлую, обросшую мягкой на вид и короткой шёрсткой грудь, то кинет похабный взгляд на Хаска и скажет сладко-сладко: “Котик, подлей ликёрчик”. Аж челюсть сводит, как отвратительно.       — Котик, — Энджел сонно зевает, показывая острые зубы и напоказ облизывая их розовым языком, и ёрзает на стуле. Из его рта пахнет смесями разного-преразного пойла и мускусом (успел кому-то отсосать?). Хаск морщится, недовольно одаривая его взглядом, и агрессивно трёт края стакана для виски. — Ты обдумал моё предложение?       — А ты мне что-то предлагал? — Хаск ставит стакан на место, а полотенце кидает на стойку. Тяжело вздыхает и облокачивается на неё обеими руками, расправляет крылья на пару секунд и снова складывает, размявшись таким образом. Голова не варит совершенно, хотя он даже не пил (пригубить пару раз — не считается). И всё равно он напрягает сознание, чтоб вспомнить, что ж такого эта хитрая морда ему предлагала.       Ах, точно.       — Пшёл нахуй, — чеканит Хаск и ложится на стойку головой, дёрнув кисточками на ушах.       Но Энджел, к его (и не только) большому сожалению, та ещё заноза в заднице. Хаску слышно, как он ловко пересаживается на другой стул, к нему поближе, перебирает ножками-ручками и кладёт одну из ладоней на голову, чтоб погладить и почесать за ухом, возможно. Хаск дёргается уж с места, но Энджел тянет то ли третьей, то ли четвёртой лапкой за галстук-бабочку, и ему ничего не остаётся, как прижаться грудью к твёрдому краю стойки.       — Какой же ты ебливый, — шипит Хаск и смотрит в сторону, лишь бы не в чересчур блядское и чересчур довольное лицо.       Энджел тихо смеётся, и смех его переливчатый, как ручей, расслабляющий и напрягающий одновременно.       — Твой ответ можно принять за очень твёрдое “да”, чтоб ты знал, — Энджел выпускает из ладони галстук, и Хаск отступает на безопасное расстояние, поправляя его и приглаживая вставшую дыбом шерсть — признак агрессии.       — Меня не привлекают потаскуны вроде тебя, — плюёт он, и Энджел расплывается в задумчивой улыбке. Подперев щёчку кулачком и прикусив перчатку на кончике мизинца, спрашивает:       — А кто тебя привлекает?       Хаск молчит, правда раздумывая над ответом, сжав губы.       — Деньги и алкоголь.       — Оу, — Энджел меняет ногу, закидывая правую на левую, и бьёт по высокой ножке стула каблуком, — тяжёлый случай.       — Отъебись, — Хаск цокает.       — Нет, серьёзно, теперь я понимаю, почему ты вечно такой хмурый, — он отворачивается, показывая нежелание слушать, и берёт пустые бутылки, разбивает над мусорным ведром, и осколки летят прямо в пакет. Спавшие в баре посетители дёргаются из-за пронзительного треска и звона стекла, а Энджел продолжает, не поведя и бровью: — Деньги, ну, они каждого радуют, это само собой разумеющееся. Но удовольствие от секса намного же сильнее! Типа, может, у тебя там свои индивидуальные фетиши... — его мысль прерывает чересчур сильный удар по стойке бутылкой из-под виски, и его запах ударяет в нос, опьяняя. — М-м, крепкая штучка. Так вот, я не угадал, да? Хотя, неважно. Так вот, алкоголь... это уже дело привычки. Многие из-за алкоголя наоборот грустят... — Хаск закатывает глаза и выходит из-за стойки, хлопая дверцей. — Эй, стой, я не договорил!       — Выложишь свои охуительные выводы вечером, сейчас я хочу, чтоб от меня отъебалась каждая неживая душа в этом чёртовом месте, и поспать до трёх часов дня, — Хаск пренебрежительно взмахивает крыльями, засовывает руки в карманы и поднимается по лестнице, лишь бы быстрее добраться до своего этажа.       — Не-не-не, сладкий, так дело не пойдёт, — Энджел резво соскакивает со стула и догоняет его, хлопает по ягодице ладонью и хватается за плечи. Всем телом прижавшись к Хаску сзади, он обхватывает его талию второй парой рук и шепчет на ухо, касаясь его тонкими губами: — Я ужа-асно не люблю, даже ненавижу, когда мне не дают договорить, — рукой с плеча проводит по кончикам шёрстки на лице, и Хаск дёргается вперёд с желанием выбраться из объятий, но тщетно. Он мажет по лицу Энджела перьями, и тот издаёт осуждающий “цок-цок-цок”. — Хаск, реально, тебе нужно научиться релаксу и относиться ко всему проще, иначе ты не очень хорошо закончишь.       — Да мне похуй, веришь, нет? — рявкает Хаск и пинает ногой Энджела в колено, но он ловко уворачивается.       — У тебя хорошо получается! — хвалит Энджел, хлопает по плечам и нежно чмокает в щёку, тут же прыгая на лестничный пролёт.       Хаск поднимает голову и не сдерживает тяжёлый вздох с таким же тяжёлым “пиздец”.       Никто, никто ему тут не объяснит, за какой же такой грех сейчас ему нужно терпеть эту клоунаду, этот цирк, где он, сам того не замечая, ассистирует вторую неделю. За какое такое хуёвое зло терпеть выходки Энджела Даста, одной из самых популярных проблем Пентаграмм-сити?       Хаск не отрицает: нагрешил он в прошлой жизни, так нагрешил. И обжирался, и дрался, и законов нарушил, хоть жопой жуй штрафы и количество суток, какое он просиживал штаны в обезьяннике. Но чтобы так...       Ещё один тяжёлый вздох. Собрав себя в кучу, Хаск всё же поднимается до Энджела и, словно всё ему нипочём, проходит мимо него. Он кладёт лапу на перила и ведёт ею по ним вверх с каждой преодоленной ступенью. Наконец-таки уловив его настрой, Энджел, как Хаск слышит, осторожно следует за ним, в ритме стуча каблучками, и даже не раскрывает рта. Хоть когда-то он решил его не применять что не по назначению, что нет.       Они доходят до номера молча и на удивление быстро. Наверное, потому что Энджел не ебёт мозги? Возможно.       Повернув в замке ключ, Хаск отворяет дверь и быстро переступает порог, сразу же поворачивается к Энджелу лицом и уже хочет закрыться, но тот ставит свою длинную и худую ногу меж косяком и дверью. Облокотившись бедром на стену, Энджел с хитринкой осматривает явно заебавшегося Хаска и чего-то ждёт. Хаск не выносит.       — Что тебе ещё...       — Попробуй подрочить, — Хаск прикусывает язык и прикрывает глаза на пару мгновений прежде, чем посмотреть на Энджела снова, уже с вопросом. Тот пожимает плечами и возобновляет мелодию своей шарманки: — Во время мастурбации выделяется достаточное количество гормонов, помогающих человеку почувствовать удовлетворённость и удовольствие, — слова Энджел сопровождает характерным для описанного процесса движением руки, — это просто, — взмахивает той же ладонью и тянется к ничего не выражающему лицу Хаска. Он лишь втягивает воздух носом, когда чужое тепло касается губ, и открывает глаза, когда Энджел уходит, поправляя мини-юбку и вместе с тем оглаживая свои ягодицы. — А вообще, я мог бы...       — Не мечтаю о ебливых потаскунах на своём члене.       — Ах, точно, — прижимает к белому лбу красную ладонь и проводит по причёске, и машет ею, перебирая пальцами. — Тогда мокрых снов, котик!       И Хаск с облегчением закрывается на ключ, разворачивается к кровати и чувствует подступивший к горлу ком: то ли пропавшие консервы, которые он съел на завтрак, то ли отвращение к Энджел Дасту — он так и не разбирается, выпивает воды и ложится, заворачиваясь в одеяло, как паук бы завернул попавшую в паутину муху.       Полтретьего дня уже не кажутся такими ебучими, какими казались часы до этого. Хаск, видимо, может только мечтать о спокойном сне и нормальном самочувствии после пробуждения — опять непонятные, абстрактные кошмары, какие-то куски воспоминаний земной жизни, в общем, жуть и дичь ещё та. К тому же, просыпается он не по собственной воле, а из-за того, что кто-то активно барабанит по двери, иногда растягивая противное “котик”.       Отвратительнее утра не придумаешь.       Хаск раздражённо рычит, выпутывается из тёплого одеяла и топает к двери. Открыв её, распахивает, и Энджел с довольной и радостной мордашкой одновременно складывает верхнюю пару рук на груди.       — Ну и нахуя ты припёрся ко мне в такую срань в одном сраном халате? — спрашивает Хаск, рыча каждое слово, хотя уже знает ответ.       Энджел изгибает бровь и потирает пальцами подбородок, наигранно задумавшись. Наконец-то додумавшись до того, что у Хаска терпение точно не резиновое, щёлкает палец о палец и отвечает:       — Наверное, хотел проведать.       — О, так нам делать больше нехер?       Энджел делает шаг навстречу, и Хаск цокает, отходит в сторону и пропускает своё наказание на ножках в номер, прикрывая за ним дверь. Пока оно заинтересованно осматривается и осваивается в новой обстановке, он идёт обратно к кровати и садится на её край, размышляя о том, что полчаса сна уйдут на... чёрт знает что, но явно что-то нехорошее.       — Мисс Чарли знает, что ты разгуливаешь по номерам в тряпке и... — Хаск не может сразу подобрать слово и выдыхает. — ...тратишь время впустую?       — Не знает, что разгуливаю только по твоему номеру, — поправляет его Энджел, поворачиваясь и расслабляя пояс на тонкой талии. Хаск кидает сквозь смешок “о, это, конечно же, всё меняет” и протирает глаза, пока Энджел подходит ближе. — Хаск.       Он поднимает лицо и видит чужое совсем-совсем рядом, от чего пробивает разрядом. Нервно улыбнувшись, Хаск отзывается:       — Думал, ты имя моё забыл, — улыбка быстро пропадает, когда Энджел опускается на его колени. — Я же сказал, что меня не интересуют...       Энджел не слушает и только берет его за подбородок, а смотрит в глаза так, будто так и просит: замолчи и послушай меня.       Но Энджел говорит не сразу. Тянет абстрактного кота за яйца (зубами, наверное, у него лучше получается), натягивает нервы Хаска, которые готовы вымереть все и разом прямо сейчас. Отклонившись назад, чтоб глянуть на него ещё более пронзительно, Энджел выносит вердикт чётко и коротко:       — С тобой что-то не так, — и кладёт руки на плечи Хаска, потом и вовсе обнимает его за шею.       — Неудивительно, если я в Аду, — пшикает он и чувствует, как Энджел прижимается, сильно-сильно, и обнимает крепко. Запускает длинные тонкие пальцы в шерсть на затылке и гладит, носом утыкается между ушей, вдыхая запах. Хаск, словно на каком-то забытом рефлексе, обвивает руками чужую талию. — Даст?       — Тебе плохо?       Допрашивает, как отрезает. Хаск кладёт голову на его острое плечо и, немного потолковав, ворчит:       — Мне всегда плохо, — горько усмехается и поднимает ладонь, чтоб провести пальцами по белой шее Энджела. — Тебе-то что?       — Мне от этого плохо, — выдыхает, как будто на чьих-то похоронах, и шмыгает носом. Хаску кажется, это какая-то очередная тупая шутка.       — Ну, так свали, я хандрой заражать никого не планировал, — Хаск поднимает голову с плеча, и Энджел поворачивает к нему лицо. Они дышат друг другу на губы пару секунд, и Хаск отворачивается, сжимая их и напрягаясь. Энджел смотрит на него, кажется, слишком долго, но он ничего не предпринимает: пусть сам уходит.       И правда, его проблемы ебать должны только его самого.       И точно не Энджела Даста.       — Хаск, — выдыхает Энджел и соскальзывает с чужих ног, опускаясь на колени, — так нельзя.       Хаск смотрит на него, на его ладони, скользящие от колен до бёдер, и пожимает плечами.       — Не тебе говорить, что можно, а что нет, — говорит с явным желанием закончить этот разговор.       И если Энджела действительно волнует то, что чувствует Хаск, он сейчас уйдёт.       Звучит как что-то невероятное.       Они молчат. Энджел кладёт голову на колено Хаска, трётся о него щекой, и ему он напоминает псину, которая продастся за любой огрызок. Так, в принципе, и есть, но лучше не говорить вслух. Хотя Хаск никогда не задумывается, будет ли лучше кому-нибудь, до кого нет совершенно никакого дела.       Надо, чтоб исчезли и больше не трогали.       Энджел неожиданно поднимается, поправляет халат и вытирает носик.       — Ты абсолютно прав, — кивает и разворачивается. — Чего-то я раскис на ровном месте... Я возьму в баре ликёр, хорошо? Деньги положу в кассу... Ещё можно найти какого-нибудь алкаша с большим членом и отсосать, да, — печально смеётся, и воздух словно разрывает — дышать нечем.       — Ну да, ну да, — Хаск торопливо отворачивается и смотрит на часы. — Подожди минут пятнадцать, я соберусь и пойду с тобой, — Энджел останавливается посередине номера, а Хаск направляется в ванную. — Не доверю я тебе эту бутылку ликёра, понял?       — Ага, — кидает Энджел и слабо улыбается. — О! — вдруг выкрикивает он, и Хаск останавливается в проходе. — Можно с тобой? Хочу освежи...       — Нет, — режет Хаск и захлопывает дверь, на что Энджел подбегает к ней и начинает ныть.       — Ну, котик!       — После меня можешь сходить, — он делает одолжение, раздевается возле двери, кидая футболку и трусы в угол, и перешагивает невысокий бортик кабинки, не слушая скрежет ногтей по двери и пассивно-агрессивные замечания.       Прохладная вода и правда освежает, когда течёт по шерсти тонкими струями, охлаждает кожу после тяжёлого и жаркого сна. Из-за кондиционера и геля Хаск и вовсе расслабляется и наслаждается водой, попадающей ему прямо в лицо, неспешно смывающей пену с тела. Иногда он меняет температуру с холода на кипяток, и от такого контраста шерсть встаёт дыбом, и внутри теплеет кровь, разливаясь по разгорячённому телу.       Выйдя из кабинки, Хаск наспех вытирается и надевает полотенце на бёдра, захватывает несвежие вещи, чтоб потом их бросить в корзину для грязного белья, и выходит в комнату, натыкаясь на уже раздевшегося Энджела.       Тот поднимается с кровати и, покачивая бёдрами, проходит мимо него, не забыв провести по голому торсу ладонью.       — Дрочи в темпе, — подгоняет Хаск, на что Энджел лишь улыбается шире, показывая острые зубы, и скрывается за дверью.       За время, что проводит Энджел в душе, Хаск одевается, выбрав что-то более свободное и комфортное, чем обычно. Застегнув пуговицу на брюках, он поворачивается на щелчок открывающейся двери в ванную и наблюдает, как нагой Энджел вытирает свою шевелюру, а потом полотенцем прикрывает грудь и плечи.       — Одевайся, — Хаск кидает в него его халат, а сам идёт к окну, чтоб закурить. Последние дни — одна нервотрёпка.       Энджел крутит в руках свой же халат, словно впервые видит, и печально глядит ему в спину.       — Ты хочешь, чтоб в свет я вышел в... как ты сказал? Тряпках? — уронив халат на пол, прямо перед своими белыми и тонкими ножками, тот вынуждает повернуться и помозговать.       В кои-то веки с Энджелом можно согласиться: выйди он вместе с Хаском из его номера в одном халате, будет это выглядеть очень подозрительно. Хотя, первое обстоятельство само по себе не прельщает, но что есть.       Открыв шкаф, Хаск достаёт из него старые джинсовые шорты, которые не налезали на него с самого начала, и первую попавшуюся рубашку. Кинув всё это в Энджела, он садится на подоконник и спокойно закуривает, пока тот раскладывает одежду на постели и оценивает её своим глазом.       — С чулочками был бы шик, — громко шепчет Энджел и переводит взгляд на курящего Хаска, глядящего в окно. На улице происходит какая-то обыкновенная для Ада херь, и он неспешно выдыхает клубы дыма, пахнущие лаймом. — Не думал, что ты куришь с кнопкой.       Натянув на округлые бёдра шорты, которые не полностью, но облегают их и ягодицы, Энджел довольно мотает ими из стороны в сторону, подходит к Хаску и встаёт в позу. Щёлкает пальцами, обращает на себя внимание и с улыбкой отбирает у него сигарету, затягиваясь и выдыхая дым через нос.       — Вкусненькие, — шепчет и наклоняется к Хаску, предлагая его же сигарету.       Хаск берёт фильтр губами, вдыхает и выпускает дым в лицо Энджела, который задерживает дыхание и машет между ними ладонью. Тот прижимается к бедру пахом, рукой опирается на его плечо, и трётся носом о нос, не видя особого сопротивления. Слишком расслабившись, Хаск вздрагивает, когда слышит вдалеке Вэгги, зовущую “чёртового клоуна в юбке”, а когда хочет что-то проговорить, встречает на пути чужие губы и язык, без труда проникающий в рот и облизывающий коронки зубов и нёбо.       Язык и дыхание у Энджела горячие и мокрые. Они плавно проникают, лижут, гладят и заполоняют. Хаск смотрит на его лицо из-под ресниц, а положив ладонь на пушистый затылок, закрывает глаза полностью, и в темноте прыгают белые и красные блики.       Хаск не помнит, как положил вторую ладонь на талию Энджела, но точно знает, что падает во что-то явно не то. Тот разрывает поцелуй быстро, хотя голос Вэгги давно не слышится в отеле. Довольно улыбаясь, Энджел оглаживает лицо Хаска и издевательски тянет:       — Я пиздец сильно тебя хочу, доволен?       Хаск перехватывает его ладонь и, обняв крыльями и поцеловав пальцы, жёстко чеканит коронное:       — Нет, и пшёл нахуй.