10 letters

«Дорогой Дазай, я бы тобой переболел, если бы болезнь была не со смертельным исходом. Если ты читаешь это письмо, то, вероятно, я все же нашел лекарство от нее. Я всегда его знал, ведь ты мне только о нем и говорил. Это не таблетки и не травы, тем более не уколы и бинты. Это процедура, что спасает от всего на свете». Иероглифы получались очень кривыми, а рука тряслась. Чуя не помнил, чтобы когда-то говорил подобные слова. Не в его характере было такое. Слишком прямолинейный и чёрствый, постоянно злится, а ещё умеет хорошо материться и разводить вокруг себя скандалы. Явно не подарок для общества. «Смерть — решение многих проблем. Я, наконец-то, с тобою согласен. Можешь поздравить, да что уж там поздравить, даже отметить, ведь всё-таки тебе удалось сломать во мне принципы и некоторые убеждения. Не этого ли ты хотел? Ну? Признай». Внутри нарастала горечь, он провел кончиком языка по нёбу, пытаясь понять причину этому, но ничего не вышло. Зато Накахара прекрасно знал причину тому, почему так бешено бьётся сердце и почти горит. Если бы можно бы было вырвать его… «Я не умею говорить такие проникновенные речи как ты, но сегодня особенно постараюсь, чтобы ты запомнил. Низкий рыжий и, вот, иногда даже без истерики может что-то сказать. Пожалуйста, помни меня таким, если я хоть что-то для тебя значу». Чуя не держал в голове до этого момента, что хоть когда-то плакал, но кристальная слеза предательски стекала по щеке, заставляя полностью осознать происходящее. Прямо сейчас, прямо здесь он ловит губами воздух, задерживает дыхание и собирается с мыслями, чтобы хоть после рокового действия достучаться до того, кому, вроде, суицид нужнее. Боже, его пальцы бледные, как и лист бумаги. А ещё нет сил держать ручку и выводить ей иероглиф за иероглифом, растягивая свою пытку длиною в вечность. «Каждый день я наблюдал за тобой, слушал твои пессимистичные мысли и даже часто бесился по этому поводу, да? Забудь. Каждый день я только и думал о том, как прикоснуться к твоим шрамам, помочь и уберечь, ведь мне было не безразлично». Моменты из прошлого, почти как кадры старого фильма, сменялись в голове, образуя бесконечную череду. «И, знаешь что? Я устал. Моя душа устала, износилась так, что больше невозможно выдержать эту карусель издевательства, она зашла слишком далеко. Ты ведь понимал?». Чуя прикрывает глаза и тяжело вздыхает. Конечно, Дазай Осаму все понимал, ведь столь проницательного ума не было больше ни у кого. Осаму был тем, кто никогда не упускал даже самую маленькую мелочь, хоть и делал вид, что это не так. Накахара не хотел мириться с такой натурой, но понимал, что другого человека не изменить. «Ты знал, что после каждого твоего пореза я теряюсь. Мне совестно, что я не был рядом, что не смог никак повлиять на ситуацию, помочь тебе, оставил одного. Да на меня потом все стены в комнате давили! Я не могу так… И никогда не мог, хоть и делал вид». Пистолет блестел в свете лампы, а гробовая тишина лишь дополняла атмосферу. Он совершенно один, растворяется даже в своих мыслях и не замечает этого. Только слезы иногда капают на письмо, понятно. «Твои слова ранят намного больше, чем поступки. А больше слов я боюсь бездействия, ведь оно и оставляет у меня в груди самые глубокие шрамы. Дазай, у тебя шрамы на теле, на коже, на шее, на руках, на спине, я знаю, что есть и на щеке один, но ты его прячешь за волосами. Дазай, пойми, у меня шрамы внутри, и они намного страшнее, ведь не заживают и вовсе». Чуе кажется, что это пишет не он. Все, что накопилось за долгие годы этого танца на острие ножа, удивительно хорошо ложилось на чистый лист. Накахара писал почти исповедь, исповедь крайне несчастного человека, который погряз сам в себе. «Мне не нравились твои вечные подколы по поводу моего роста, внешнего вида, шляпы. Каждое оскорбление, брошенное случайно в мой адрес, оставалось в памяти надолго. Ты думаешь, что это все забыто? Нет, все накопилось». Рыжий усмехнулся, но это было так на грани, что напоминало истерический всхлип. Выдыхается, уже чувствует как догорает и теряется в холоде. Хотя, дома должно быть тепло. Мороз на сердце — это страшнее. «Я не знаю, что ты будешь делать с этим письмом. Разорви его, сожги или оставь хранится на полке — мне все равно. Важно, чтобы ты дочитал его до конца, хотя бы раз уделил мне внимание, проникся моим внутренним миром. Ведь я однажды пытался понять тебя». Накахара снова отодвинул стул и уставился в потолок. Слезы затекали обратно, не кончались. Он знал только одно — его путь верный. Приведет его в спокойствие. «Я вырос на улице, я поддался на твои провокации, и жизненный путь повернул в Мафию. Дазай, ты изменил мою жизнь, обманом затащил меня туда, куда я никогда не хотел, что теперь? Ты доволен? Надеюсь, ведь искренне хочется, чтобы ты был счастлив». Быть счастливым, а что это? Кажется, что Чуе подобное не знакомо, даже звучит из его губ это словосочетание как-то грубо, неестественно. «Дазай, для меня важно, чтобы ты был счастлив. Понимаю — это сложно, не знаю как у тебя получится, а, может, не получится, но ладно. Я прошу тебя, Дазай Осаму, стань счастливым хоть ненадолго. Я тебя люблю». Пожар снова окутывает с головы до ног, на этот раз Чуя понимает, что подобная агония последний раз в его жизни. Он даже улыбается краями губ, осознавая, что конец так близок. Как никогда… Завораживает. «Любил. Ведь больше не смогу чувствовать это, я больше не хочу, отказываюсь, ненавижу любить. Самое страшное, что со мной случалось. Ты не знаешь что такое любовь, Дазай, твои однодневные влюбленности не сравнятся с тем, что ощущаю я, вставая каждый день после сна. И, лучше, чтобы ты никогда не узнал. Ведь я не сплю неделями». Накахара смеётся, вытирает рукавом лицо и осознает насколько сейчас жалок. До беспамятства потерявший себя в этой страшной сети под названием «Человеческие отношения». Из перекусанных губ сочится кровь. «Ты мечтал умереть в один день с прекрасной девушкой, что накинет тебе петлю на шею. Я — не она. Никогда ей не стану, как бы не пытался, ведь не смогу поднять даже верёвку с пола и затянуть ее. Ненавижу себя за это, ведь было бы проще, если бы я прекратил с тобой контакт. Теперь уже поздно». Рядом с пистолетом лежат таблетки. Чуя поочередно оглядывает предметы, ведь не знает что лучше. «Я бы спросил у тебя совета, как лучше умереть, чтобы не страдать. Ты же хотел не затягивать предсмертные муки. Вот и я не хочу, я свое выстрадал. Ну, по крайней мере так думаю. Знаешь, мне кажется, что я выберу пистолет, он и правда красивый. Ты потерял его два дня назад, помнишь же, да? Подарок Мори, что всегда был у тебя в верхнем ящике. Ничего, думаю, что к моменту прочтения письма ты его нашел. Знаешь, повторюсь, суицид — лекарство. Лекарство от тебя, Дазай Осаму. От твоей улыбки, твоих вьющихся волос, твоих бинтов и надменной ухмылки, что бывает достаточно часто. Пуля в лоб спасает от жжения в груди, скажи мне, ты ощущал что-то подобное хоть раз? Скажи это вслух, я, может, услышу там. Так вот, продолжим. Пуля спасет меня от страданий, от того, что не даёт мне спокойно существовать в этом мире». Чуя взял рукоять пистолета, огладил пальцами дуло, зарядил пулей. «Дазай Осаму, я люблю тебя, каждую мысль, каждое случайное прикосновение, что происходило. Разделяю абсолютно любую мечту, что приходила и будет приходить в твою голову. Ты знаешь, дуэт двойного черного — дуэт, который не приносит боль, а который забирает ее себе. Смешно, да? Ладно. Отхожу от темы. Дазай, я люблю тебя». Накахара не находит в себе силы, чтобы посмотреть в черноту пистолета, оттуда должна на бешеной скорости вылететь пуля. Агония души постепенно сходит на нет, наступает умиротворение. Его руки очень вялые, практически не живые. Чуя прислоняет оружие к виску и начинает смеяться. Палец не может нажать на курок и оборвать эту никчемную жизнь. Хотя, самое время. — Чуя, — бархатный голос Осаму раздается в коридоре. — Чу-у-уя, не поверишь кого я встретил! Звучит выстрел. Не важно, кого Дазай встретил, важно то, кого он больше никогда и нигде не увидит, с кем никогда больше не поздоровается.