Mon ange de la musique

Тот голос призрачный в полночном сне, Зовя по имени, являлся мне. Но наяву меня мой сон настиг: В мой разум Призрак Оперы проник, Он мой двойник.

      Стены парижской Оперы слышали много голосов — плохих и хороших. Но, соответственно, восхищались там только лучшими голосами, они были достойны стоять на этой сцене, западать в души людей на многие года, входить в историю. На самом деле, это была мечта многих юных девушек и парней, что только приходили на пробы, однако удача сопровождала немногих. Так и белокурый юноша, очаровавший всех с первой ноты, кроме новых директоров оперы, своим бархатистым пением. Но даже непреклонные господин Моншармен и господин Ришар, после недолгого совета, в ходе которого можно было заметить активную жестикуляцию и мимику, которая, если честно, напрягали и были словно легкое дуновение ветерка отказа в сторону огонька надежды Азирафаэля, нервно посматривавшего на них все это время.       — Нужно еще поработать над твоими связками. Возьмешь пару уроков и будешь петь не хуже нашей звезды. И может быть займешь его место в следующем сезоне, — наконец сказал господин Ришар, смиряя юношу оценивающим взглядом, уже представляя его в хоре к «Фауст».       Надежда была оправдана, или ему показалось? Хотелось верить, что это был шанс, который он ни за что не упустит. Сладкое чувство трепетной радости разлилось по его груди. Он поблагодарил директоров и направился за кулисы, где на него все время смотрели уже давно игравшие там актеры, восторженно приветствуя его. Он улыбался каждому, предвкушая вкус будущей карьеры и, возможно, славы, как вдруг раздался крик: «Змея!»       — Как?! Снова?! — спросил кто-то, близ стоящий к ангельскому пареньку.       — Снова? — повторил Азирафаэль, слегка испуганно смотря на каждого по очереди.       — Да. Но не бойся. Это наша легенда. Эту змею никто и никогда не видел, только слышал. Может это чья-то шутка, а может и нет. Кто знает?       Эти слова запомнились надолго Азирафаэлю. Достаточно, чтобы он вспомнил их вновь, услышав шипение в общей гримерке, пока он находился там один.

Когда стихает шум и меркнет свет, Звучит наш сладостный ночной дуэт. Ты знай, что рядом я, ведь напрямик В твой разум Призрак Оперы проник, Он твой двойник.

      Не они одни тогда слышали пение Азирафаэля. Невольным его слушателем стал тот самый фантом, легенда, Змий. Он неменьше других был очарован, поглощен его пением и, как истинный ценитель прекрасного, положил на него глаз. «На свете нет учителя, достойнее меня, кто смог бы выпустить наружу весь потенциал этого голоса, » — сказал себе Кроули, пробираясь по тайным ходам парижской Оперы в свое убежище, через которое он мог проникнуть в любой уголок здания.       О его существовании необязательно было знать кому-то. Он жил здесь спокойно, наслаждался чудными звуками Оперы, иногда и чьим-то обществом, пока общество не теряло сознание от его безобразного лица. Возможно, из-за этого он и стал таким отстраненным, грубым и жаждущим власти, за которыми скрывалось обычное желание сострадания и любви, искренней и нежной, о которой он только слышал, но никогда не ощущал ее. Его сердце почти покрылось каменной оболочкой, но этот голос что-то пробудил в нем, словно какой-то кирпичик в основании стены случайно выпал, нарушая всю конструкцию, отчего та стала некрепкой и вот-вот готовой пасть. Кроули был неопытным в таких чувствах. Казалось, он и вовсе забыл о них, словно те изжили себя в его молодой груди так рано, оставляя лишь ненависть к миру, отвергшему его. О, как бы он хотел найти родственную душу, которая примет его таким!       В конце концов, Кроули осмелился явиться к нему. Он был рядом все это время, но не позволял себе дать юноше увидеть его. Он мог только слушать его. И эти дни, недели стали для него самыми радостными и настоящими. Кроули внезапно понял, что раньше жил в рефлексии, раньше он был актером в собственной пьесе: он знал, чего хочет дальше и что будет делать, а сейчас в нем смешались противоречивые чувства. Каждый раз, уходя из гримерной, он невольно начинал грустить, мечтая о следующей встрече. Тогда-то он и понял, что это неспроста. Кому-то удалось разрушить его стену на сердце окончательно, заставить полюбить. И, ох! все из-за какого-то парнишки, которому он не смеет показаться никогда, даже под страхом смерти! Он слишком привязался к нему во время своих уроков, чтобы отпускать. И плевать, что за жалкие несколько недель он стал звучать чище, слаще и завораживающе! Он не хотел его отпускать! Он будет с ним до последнего! И он добьется того, что Азирафаэль будет петь в этом сезоне, а не последующем, как ему обещали ранее!       Шепот, хохот, суета — представление начинается! Актеры готовились выходить на сцену, декорации уже поставлены, зрители на месте. Шоу должно начаться, говорил Кроули, сидя в своей отдельной ложе и злорадно посматривая на сцену, куда с минуты на минуты взойдет главная звезда этого шоу — но это не Азирафаэль, пока что. Все свершится именно сегодня.       — О ужас!       — Какой кошмар!       — Вы только посмотрите на него!       — Бедный юноша!       — Врача!       Народ кричал, суетился пуще прежнего, толпа людей собралась на сцене и все ради чего? Тот самый бедный юноша, вызвавший суету публики и исполнявший главную арию и, пожалуй, самую серьезную, лежал на сцене без сознания, а на шее красовалась свежая рана, откуда изливалась темно-алая кровь. Бедняге перерезали горло во время выступления.       — Азирафаэль! Его нет!       — Пропал!       — Украли!       — Это все завистники!       В этот же вечер Оперу посетила полиция. Был допрошен каждый присутствующий, кроме двух — неизвестного господина, который занял ложу и исчез во время представления, и Азирафаэля, бесследно пропавшего в тот момент, когда во всей Опере погас свет и было совершенно зверское покушение на жизнь невинного.

Уже не сможем мы забыть сей миг: В твой разум Призрак Оперы проник, Он твой двойник.

      О доме за Оперой ходило много слухов: кто-то говорил, что там обосновались бездомные, кто-то, что это Богом забытое место, годившееся только под снос, а кто-то утверждал, как видел там свет свечей из окон, отражавшийся в озере, что и разлучало два здания.       Последних, верно, сочли за психов, но они были правы. Дом действительно обитаем. И если бы кого-то интересовала задняя часть Оперы, если бы в этом озере купались дети, либо о нем вообще кто-то помнил, то они бы точно заметили свет, мелькающей время от времени, и лодку, на которой кто-то каждый вечер, когда город покрывался сумраком, перебирался на другой берег. Но тайна дома за Оперой так и останется тайной.       Тайна, которую не постарается раскрыть никто, ведь никто туда не проникнет без разрешения хозяина. И, к счастью, или наоборот, в этот же вечер белокурый юноша познает ответы на все вопросы, так давно терзавшие его. Главное, чтобы исход не оказался печальным.       Он проснулся после длительного сна под действием какого-то препарата, что вдохнул из чьих-то рук, пока исполнял во тьме свою арию вместе с хором, в который его поставили на время. Все произошло настолько быстро, что он даже не успел ничего понять. А теперь он лежит на шелковых простынях, в просторной комнате и совершенно один, если не считать неизвестную ему симфонию, разносившуюся по комнате. Голова болела, все вокруг плыло, словно сливаясь в бешеном ритме танца. Нащупав рядом покрывало, он заметил, что почти раздет. Былой костюм мальчика из хора сменился на бордовый вискозный халат, благо, доходивший до щиколотки. Слегка покраснев, Азирафаэль постарался встать, но вновь чуть не упал, услышав до боли знакомый голос, который вот уже который день будоражил его сознание и полностью менял его картину о мире.       Его убеждали, что он в безопасности в этом, что ему ужасно жаль из-за случившегося и что он, голос — монстр, но он не желает ему зла — наоборот.       — Ты не монстр, нет, — слегка дрожа произнес Азирафаэль, оглядываясь по сторонам.       — Ты даже не видел меня, никогда! Ты не знаешь меня, мой ангел! — Но он ошибался.       Азирафаэль успел хорошо узнать всю суть своего учителя. Он правда не знал его имени, как он выглядит, но ежедневных разговоров с ним было достаточно, чтобы ощущать то чувство по отношению к нему, которого, увы, опасался Кроули. Он не считал, что достоин чьей-то любви, тем более любви такого светлого и чистого создания.       — Так покажись же мне! Прошу тебя… Хоть раз дай посмотреть на того, кто был рядом со мной эти недели, кто стал роднее мне всех других, кто прячется от меня даже сейчас…       И дверь открылась. Вышел Кроули. Его строгий темный костюм, выдержанный в тонах, схожих с оттенком халата, убранные на одну сторону огненно-рыжие волосы и маска, закрывавшая половину его лица — да! Именно таким он себе его и представлял! Ох, это был его учитель! И парень не сдержал восторга. Он засиял, подошел к нему ближе, но тот отвернулся. С каждым шагом к нему Кроули отдалялся, прикрывал лицо уже и руками, будто маски было недостаточно.       — Ты боишься меня?..       — Нет, нет! Ты будешь бояться меня, если увидишь!       — Повернись ко мне, я обещаю… — И на Азирафаэля устремились два янтарных глаза, смотревших на него с непритворной нежностью.       Ласковое «ангел мой» вновь сорвалось с тонких губ Кроули. Он почти дрожал, рассеянно смотря на молчавшего юношу. Тот несколько секунд стоял, не проронив ни слова.       — Всего лишь маска…       — Я буду скрыт под ней, — Кроули перехватил руку своего ангела за запястье, когда тот потянулся к его лицу — к маске. Он не сжимал ее, а держал, ощущая каждым атомом своего тела то тепло, что исходило от Азирафаэля.       — Покажи мне свое лицо, прошу…       — Я показал.       — Нет, сними ее. Сними… — Сладко протянул белокурый, поджав губы.       Но в ответ был лишь отрицательный кивок.       — Я безобразен. Я проклят. Я не хочу, чтобы ты боялся меня, считал монстром.       — Нет! Пожалуйста! Иначе я уйду!       — Ты не уйдешь отсюда.       — Ты похитил меня… Ты держишь меня в плену?       — Нет, прошу! — От безысходности Кроули задрожал пуще прежнего. Его дыхание стало неровным, взгляд остановился на одном юноше, будто целый мир сливался в один непродуманный художником фон, не играющий совершенно никакой роли, рядом с ним. Он непроизвольно, будто по сигналу, взял его за второе запястье и притянул его ладони к своей груди, аккуратно прижимая их. Небесно-голубые глаза теперь были обращены только на змеиные янтарные. Расстояние сократилось до непозволительного, и каждый мог слышать частое биение сердца друг друга.       — Твой мир — реальность и волшебный сон соединяются…       — В тебе одном…

Уже не сможем мы забыть сей миг: В твой разум Призрак Оперы проник, Он твой двойник.

      Сладкий шепот, давно забытое или даже вовсе незнакомое чувство, словно ты кому-то нужен, словно кто-то хочет, чтобы ты был рядом, нежные ладони и шелковые простыни — Кроули был укутан этим последние несколько минут. Он лежал на коленях своего ангела, все еще в маске, и слушал его нежную песнь, которую фантом сам и попросил исполнить. По его лицу гуляли пальчики Азирафаэля, он оглаживал его ими, опускаясь к шее, расстегивая сюртук, рубашку, оставляя ее лишь на половине, дабы не переходить за рамки приличия. И Кроули было достаточно этого, чтобы чувствовать себя кому-то нужным.       — Кроули… Ты скрывал от меня свое имя… Оно чудесно…       — Ты намного чудеснее, о ангел мой…       Рука ангела остановилась на рыжей макушке. Он чуть приподнял край маски и неспеша начал снимать ее, словно боясь навредить или сделать больно. Кроули боялся этого во много раз сильнее. Он зажмурился, приподнялся на локтях и поцеловал Азирафаэля в костяшки пальцев, словно успокаивая то ли его, то ли себя. Уж слишком реальным ему казалось все это, чтобы быть просто глупым сном, мечтой, в удовольствии которых он себе не отказывал.       И маска покинула нечеловеческую часть лица Кроули. Азирафаэль вскрикнул. Холодок пробежал по его телу табуном мурашек, дыхание затаилось, и сердце будто перестало биться. Неменьше был и испуг Кроули, смотревшего на своего ангела музыки змеиными глазами и открывавшего первому человеку в этом бренном мире свою вторую сущность –половина его лица утеряла человечность, она была покрыта змеиной чешуей.       — Ради всех святых, прости меня! Я уйду, и ты больше никогда меня не увидишь! Прости, молю! Я не могу навредить тому, кого так сильно люблю! — вскрикнул Кроули и, со слезами в уголках глаз, подорвался с колен белокурого, однако тут же был остановлен его рукой, что схватила его, крепко сжала и прижала к себе. Дрожащие губы начали покрывать шею Змия поцелуями, соленые слезы катились вниз по щекам. Азирафаэль привыкал, он не хотел отпускать его, ведь любовь способна закрыть глаза и на такое. Она способна излечить душевные раны их обоих, нужно только время, а пока что лучше потушить свечи, служившие единственным источником света, и насладиться сладострастными мгновениями, что с давних пор терзали души обоих.       Возможно, сейчас Кроули полностью не осознавал происходящего — это было для него впервые, — но достаточно дать силу времени и все наладится. Он сможет принять тот факт, что действительно любим, и это чувство возникло не из-за жалости, а из самого настоящего его источника — людской души.