киноварь

Чарли смущенно делает ладонями экспрессивные знаки, давая Энджелу понять, чтобы тот обратил внимание на собственную грудь. Розово-красные разводы на пышном белокипенном мехе — подтекшая карнавальная тушь, кровь, крепкие бока яблок Гала, алые огни светофора, дрянная краска для волос. Неровный, разнооттеночными мазками легший цвет. А Энджел и не заметил. Он беззаботно пожимает плечами и грубовато треплет шерсть. Пигмент пыльно красит еще и розовые перчатки. — Смена имиджа, дорогуша, — врет он, оскаливаясь, — мне идет? Чарли смотрит на него в высшей степени скептически и раздраженно топает носком лакированного оксфорда по пафосному мраморному полу. — Принятие себя, Энджел, — начинает она, — первый шаг к искуплению. Не мне эти мантры читай, милая моя, наивная девочка, думает Энджел. Он манерной походкой от бедра дефилирует до барной стойки из до блеска надраенного темного дерева, которая недавно обзавелась внушительной смузи-машиной. Взбирается, как сонная птица, на высокий стул, церемонно ерзает, медленно, со вкусом ставит локти на столешницу и проводит цепкими пальцами по лапе дремающего Хаска. — Вот донесу Чарли, что ты на посту дрыхнешь, — кокетливо улыбается он вместо приветствия. Хаск таращит на него угрюмые желтые глазищи и по-кошачьи шипит, но Энджел знает, что это уже — больше для виду, чем всерьез. Хаск замечательная пуська, и самое замечательное в нем то, что он, кажется, способен смириться с чем угодно. Войну и вьетнамские приходы он не забыл и не простил, но похоронил где-то внутри себя под тоннами алкоголя, нетрезвых разговоров, пьяного покера, похмелья, высокоградусных коктейлей, бухих пари и прочего дерьма. Чарли своей чудодейственной реабилитацией пытается вывернуть Хаска наизнанку, всколыхнуть в нем спиртяное море, поднять со дна все затонувшие корабли, сломать их и построить его заново, как и всех других в этом месте. Хаск стоически держится, неизменно, словно фокусник, доставая из рукава флягу с абсентом, стоит ей отвернуться. Интересно, как скоро до нее дойдет, что в отель нужен штатный психотерапевт? — Что у нас сегодня в меню? — Яблоко-базилик, клубника и тыква. Так что там про Хаска? Со своим прошлым он, значит, примиряется с помощью алкоголя (заливает глаза и память), а к Энджелу привыкает даже быстрее, чем сам думает. Энджел ходит по тонкой грани между неприличными приставаниями и рассказами об Америке конца тридцатых, Энджел подкатывает в таких температурных границах, чтобы только немножко побесить его, Энджел хвалит сначала его секс на пляже и космополитен, а потом — фреши и смузи из сельдерея. — А что насчет смешать мне клубнику с базиликом? И гренадин, Хаск, сладенький, ты же знаешь, как я его люблю. Хаск скептически пялится на него, умильно зевает, прикрывая рот когтистой рукой, и скрывается под барной стойкой. — Не положено, — бурчит он оттуда, — только то, что в меню. Рецептура, Даст, она зачем? Чтобы ее соблюдать. И вздыхает — тяжело, горько. Энджел может представить, как он закатывает глаза. Хаск не очень изобретателен, хотя жульничать в картах ему это никогда не мешает. А еще он жутко недоволен тем, что Чарли перевела весь отель на безалкогольную диету, заместив его витаминными коктейлями. Энджел его в этом понимает. — Ну ладно, давай клубничный тогда. Хаск возится под стойкой, гремит мерной посудой и дверцами холодильника; включает блендер; еще раз зевает. — Ты покраситься решил, что ли? — наконец спрашивает он, когда Энджел уже тянет через трубочку свой клубничный смузи. — Точно, — говорит Энджел. Точно. Он вспоминает, как Аластор — Ал — спал, прижавшись затылком к его груди, а он обнимал его всеми шестью руками и даже сквозь плотную ткань майки чувствовал, какая горячая у него спина. Рот сам собой растягивается в широкую улыбку. Хаск, воровато оглядевшись на наличие персонала, достает из внутреннего кармана пиджака плоскую овальную флягу. Энджел не уверен, но, кажется, в военные годы все именно такими и пользовались — он не воевал, он продавал наркотики и шмалял в предателей и других таких же бандитов, а потом сам получил пулю в трахею от какой-то сволочи и сдох. Ему интересно, как сдох Хаск. Энджел требовательно вытягивает вперед руку. — Хреново ты выкрасился, ты знаешь, да, — глубокомысленно изрекает Хаск, выразительно глянув на обсыпанные красным пальцы перчаток, и вкладывает флягу ему в ладонь. Сегодня — вишневый ликер. Перед тем, как Энджел впервые засосал Ала в тёмном пыльном коридоре в разгар благотворительного бала, он выпил некоторое количество плохого вишневого ликера. У Хаска ликер не хороший, а просто замечательный, так что Энджел с удовольствием выхлебывает четверть всего объема, посылает воздушный поцелуй и уходит, пока тот не начал ворчать о том, что Даст ему ничего не оставил. Он внезапно думает о том, что скучает по матери. Она единственная из всего их прижизненного гадюшника была — настоящим человеком. Ему интересно, скучает ли по кому-то Ал, потому что он не выглядит так, будто в нем осталась привязка к верхнему миру, но он никогда — никогда — не выглядит тем, кем является, Энджел это уже понял. Раскрашенный-расшитый красными нитками и киноварным пигментом, острые оленьи уши — чуткие, как у гончей, лицо — парадный фасад без отличительных знаков, одна красота, а что внутри — психбольница, осиное гнездо, опера или просто богатый дом — не разобрать. — Спешу напомнить, мисс Магне, что я не ваш клиент, а партнер по бизнесу, — до Энджела доносится голос Ала, приглушенный тяжелыми дверьми и мерзонькими высокими помехами, и Энджел радостно ругает себя за интуицию, потому что Ал в отеле — редкий гость. Даже если они, что бывает достаточно нечасто, засыпают вместе, просыпается Энджел чаще всего один, и слоняется потом по реабилитационным программам, пытается читать Керуака, выклянчивает у Чарли личную приставку к себе в номер, пьет фреши, играет в уно с другими постояльцами, лениво переписывается с Черри Бомб и чувствует себя в гребаном дне сурка. Ал всегда почтительно переходит на «вы», когда раздражается. Мать Энджела любила такой психологический приемчик, так что Энджела неиронично коротит. Чарли за дверью что-то негромко лепечет; Ал смеется; Энджел прислушивается, но чужой разговор заканчивается веским въедливым «нет». Ал вылетает из комнаты, как пробка из бутылки, и сразу же, не заметив Энджела, начинает трескаться. Энджел не может не корить его за такую неприличную в аду невнимательность, но завороженно следит, как медленно сходит с обескровленных серых губ широкая улыбка. Пылинки пляшут в рыжих лучах вечнозакатного солнца и мажут его как будто бы враз выцветшие ломкие волосы в кровавую киноварь. Он рассказал когда-то: при жизни у него были мягкие каштановые пряди, а теперь поверх них от корней и дальше, почти до самых кончиков пробивается чистейший красный — больной, кислотный, бешеный — и пачкает его подушки, как дрянной краситель. Чарли там, что, догадалась, кому говорить про принятие себя? Счастья-здоровья погибшей, в таком случае. Красный — цветками ликориса и амаранта, криповыми помехами, словно сквозь очки дополненной реальности, оленьими глазами на натуралистических фото со вспышкой, багряной парчой, тогами римских императоров, свежим мясом в голых руках. Красный — ровным слоем краски. Краска отколупывается и вздувается трясинными пузырями, а потом у Энджела звенит в ушах, потому что Ал его замечает. Когда он снова может открыть помутневшие глаза, Аластор собран и весел. — Что-то случилось? Никак нет, мой друг, говорит Ал. Подслушивать нехорошо, говорит Ал. Его светлый, пронзительно-острый ехидный взгляд выкореживает Энджелу ребра наизнанку. — Хотел увидеть тебя, — ласково припечатывает Энджел, осторожно подходя ближе, пока между ними не остается ни воздуха и ни пыли. Вот так, на расстоянии, стремящемся к нулю, и не понять уже, где заканчивается свое и начинается чужое. Все, что есть — белый, красный, белый, порошок аспирина, клубника, вишневый ликер и ароматическое масло с корицей, которым пользуется Ал, — Можно? Он прикрывает глаза — можно, и Энджел стирает с его длинного лица нарисованную токсичным пигментом улыбку, накрывая ее своими губами. И вспоминает, как он спал, впервые, наверное, за все их взаимодействие уронив маски — нездешне-открытый и из-за этого утративший сходство с самим собой, с серой усталостью на лице, потерявшем широченную радостную ухмылку. — Останешься сегодня? — спрашивает Энджел каким-то совсем уж не своим голосом. — Если ты хочешь. — О, я хочу. Я очень хочу. — Ладно. Только будь добр, почисти шерсть. Тебе не идет красный. — А ты тогда — расскажи, кого вы опять не поделили с Чарли. Воздух вокруг Ала хрипит недовольными помехами, но сам он никуда не исчезает, как делал это всегда, стоило разговору начать становиться личным, а вечером пишет Энджелу, что будет через час, и действительно приходит в назначенное время. Энджел, запуская руки в длинные киноварные волосы, думает, что это прогресс. На тощих узловатых пальцах остается красное, но, кажется, не такое яркое и злое, как раньше.