Ночной переполох у мистера Твилфитта и мистера Таттинга

Над головой грохнуло, упала люстра, порвав только что наколдованное платье и задев новенькую попочку царапучим рожком, под коленки ударил вздыбившийся паркет (когда наколдовала?), и Эви полетела вверх тормашками. Пыль, пыль в нос, в глаза, пыль всюду, сверху в пыльной мгле разгорается притухший было факел… Ага, крыльца больше нет. Чары расширения схлопнулись, оно и развалилось. Или наоборот, крыльцо развалилось, чары и схлопнулись. Эви лежала на спине, задрав коленки на вставшие шалашиком паркетные щиты. Отломившийся от люстры рожок щерился острым сколом, измазанным кровью. Эви поерзала – саднит, но терпимо. Сквозь пыльную взвесь было видно усеянную обломками мостовую ярдов на десять, и больше ничего, никакой арки-текстуры. Только в вышине чуть светилось круглое пятно – для луны низко, для чердачного окошка высоковато. Как мышка в туманной реке. Мышка, раненная в попу. «Толстый!» – позвала Эви. «Я под какой-то доской. На северо-северо восток от тебя». «Зашибись подсказка. Осталось компас наколдовать. И штурмана». «Призови меня». «Призываю тебя, Толстый!» «Не так. Представь, что я у тебя в руке. Вспомни ощущение». Эви зажмурилась и представила себя в курильне, Толстый рядом на тюфяке. Протянула руку и взяла. Бритв был в коконе из ниток мулине – она долго тогда наматывала, вот и запомнилось. Всех обстоятельств этой истории Эви постаралась не вспоминать, чтобы Толстый не подслушал. Вот был бы срам, если бы она вправду засунула… «Толстый, а гуань – большой начальник?» «Кто как. Это общее название для всех, кто служит императору. Для всех невоенных». Чиновник, сообразила Эви. Она собиралась засунуть в задницу чиновника. «Ты воплотила бы вековую мечту простолюдинов, – философски заметил Толстый. – Нас обступают оборотни, пять голов. Судя по всему, пришли по твоему следу». «Судя по ЧЕМУ?» «По проклятью в крыльцо. Они тебя учуяли. Но сейчас им нюх забило пылью. Набрось невидимость и отойди в сторонку, пускай с ними кукленок разбирается». «Так это они?! Я думала, что сама с чарами накосячила, а это они?! Люстру разбили, попочку поцарапали! Животные!!!» Эвтерпа Гортензия Эддингтон расстроилась. Эвтерпа Гортензия Эддингтон наспех превратила рваное платье в чернолаковые доспехи, как у мистера Ли (легкие, будто из папье-маше, а прочные, кухонный нож не берет). Эвтерпа Гортензия Эддингтон нахлобучила страхолюдный шлем с зазубренными жучиными рогами. Протестующе вякнул Толстый, превращаясь в расширенный к концу черный меч. «Для гарнир-тура. Я же типа рыцарь», – объяснила Эви. И шагнула вперед, расшвыривая ногами обломки крыльца, грозная, как боевой муравей. Сквозь пыль смутно проступили неподвижные фигуры. Пятеро, но с палочкой только один. Не урожденный оборотень, а зараженный волшебник, называется «облизнутый человек»: lick-antrop. В «Доме романтических встреч» с такого клиента берут втрое, и то не каждая девочка соглашается. Злые они на весь мир. Вон, уже заработал палкой, дери-жор блохастый. «Экспеллиармус» Эви узнала с полувзмаха, это ж единственный боевой закл, который мистер Ли дозволял матери в стенах курильни. «Тупой. Где он у меня палочку видит?», – успела она поделиться с Толстым, а Толстый успел сообщить, что «армус» – любое оружие, а не только палочка. Оборотень завершил жест, и Эви в очередной раз кувыркнулась на спину, а Толстый полетел в картинно подставленную ладонь врага. «Все-таки тупой», – заключила Эви. Толстый вспыхнул, врезаясь в живую плоть, мелькнул яркой искрой и скрылся в мареве пыли, а на мостовую упала половина ладони с пальцами. Пока «победитель» растерянно моргал на укороченную лапу, Эви вернула Толстого. Он опять стал бритвой, замотанной в нитки. – Бомбарда! – нервно выкрикнул Облизнутый. Вот же псих, а если бы попал?! Хорошо, что предусмотрительная Эвтерпа Гортензия Эддингтон превратила его волшебную палочку в сандаловую, вроде тех, которые мистер Ли возжигал перед фигурками дорогих ему покойников. Но если бы?! Палочка курилась. Четверка оборотней смотрела на вожака. Тот шумно вдохнул сладкий дым и чихнул. Эви, отброшенная «экспеллиармусом», не успела подняться на ноги, как вдруг обломки наколдованного паркета под ней рассыпались на щебенку и подгнившие тряпки, воняющие крысой. Кончились чары. Вернуло свой прежний вид платье, разрезанное мерзавкой Вишенкой, зато ветхую ткань задорно распирала «двоечка», внушая веру в победу всего хорошего над всем плохим. А попа?! – спохватилась Эви. Ощупала себя, попа тоже была какая надо. Возбуждение схлынуло, хотелось повалиться в крысиные тряпки и заснуть, но из-за чертовых оборотней пришлось встать и оскалиться в победной улыбке (оскалиться получилось точно, а за улыбку она бы не поручилась. Уж как смогла). На глаза попался присыпанный мусором «гладиолус», Эви только чуть нагнулась к нему, и закружилась голова. Выпрямилась, балансируя, как дворовый гимнаст-китаец на бутылке с положенной сверху доской. Коленки дрожали и норовили подломиться. «Не вздумай колдовать», – сухо предупредил бритв. Похоже, обиделся, что Эви без спросу превратила его в меч. «А то что? Злой Гвардеец заберет?» «У тебя истощение, дуреха! Еще чуть, и свалишься». «Кто как обзывается, тот так и называется! – огрызнулась Эви. – А раньше сказать тебе Буда не давала?». «Ты не успеваешь подумать, как уже сотворила глупость. А я не успеваю тебя предостеречь». «И вовсе никакая не глупость! Если хочешь знать, красивая попка – это половина семейного счастья!.. И хлеба кусок на черный день». «Кто о чем… – укоризненно закачала головой фигурка пузатого китайца. – А превращение могучего артефакта в не пойми что – это истощение для любого волшебника. Лю-бо-го! У меня как бездонный колодец, а ты со своей пипеткой». «Но превратила же! А потом еще палочку оборотня превратила». «Я старался тебе не мешать, и все рано ты спустила свой резерв досуха. На палочку ты тратила уже ци». «Чего?». «Прану иначе говоря. Жизненную энергию. Считай, стакан крови отдала». Эви некстати вспомнила о единственных пока месячных, которые еще весной отметились и пропали, как апрельские грибы. Это странно и жутковато, когда болит и течет, а тебе положено радоваться: ура, я уже не ребенок! Мать еще подбадривала шуточками про досрочный запуск станка в работу. Оборотни жались к вожаку с дурацкий дымящейся палочкой. Боязно им без магической поддержки лезть на ведьму, а разбегаться от девчонки западло, в Лютном не поймут. Вот наберутся наглости и запустят станок Эвтерпы Гортензии Эддингтон. Впятером. Тоска-то какая… Она сжала в кулаке Толстого и приготовилась защищаться. Бритв был теплее обычного. Показалось? Нет, горячо уже! Припекает! Жар ударил в голову, скатился волной под ложечку и схлынул, смыв тоску. «Можешь колдовать, я тебе подлил силенок», – сообщил бритв, снова показывая фигурку пузана. Теперь он плакал. «Что не так, Толстенький?» «Этический тупик, дитя. Следуя путем Будды, я не должен делиться силой, которую ты можешь использовать для убийства. Но, отказав в помощи тебе, я тем самым помог бы твоим врагам». «Ну и о чем тут рыдать? – фыркнула Эви. – Толстенький, жизнь – это не фи-лососия, а гораздо разнообразней. Ты подставишь левую щеку, а тебя по ней не ударят, тебе за нее засунут. Не успеешь оглянуться, как ты уже пробитый пидор, а что следовал путем Буды, это никому не интересный фак твоей биографии». «Другими словами, даже верная дорога может привести в засаду, и тогда надо сойти с дороги, чтобы сохранить себя… Мудра!» «Это мистер Ли, – отказалась от чужой славы Эви. – Он, правда, не так наглядно объяснял… Не куксись, Толстенький! Если тебе принц-и-пиально, то я первая бить не стану, только в ответку», – добавила Эви и весело закричала оборотням: – Попались, пеньки лесные! Вы хоть знаете, кому крыльцо расхреначили?! (Ай, браво, Эвтерпа Гортензия Эддингтон! Ловко стрелки перевела… Вопрос, на кого?) Облизнутый благоразумно промолчал. Ясно: шли по вкусному запаху девочки и больше ни о чем не думали. Как водится, вперед вылез молодой и борзый с задачей получить в бубен, а старшие потом заступятся. – А нам не все равно? Тут, небось, Гвардейцев нету – сплошь торгаши живут. А раз торгаш, пущай платит! Вы нам виру должны за невинно убиенного! – Это за какого – который в жилетке или который с кинжалом? Я сегодня двоих подловила. – А за обоих! – вконец оборзел молодой. – Подловила?! – ухватил ключевое слово Облизнутый. – Вам, дяденька, послышалось, – наглым тоном заявила Эви. – Это оборотни меня ловили, а я убегала. Убегала, убегала, а они все равно догнали. И сдохли. Потому что маленьких обижать нехорошо! – Зато приятно! – Облизнутый покосился на обрубленную ладонь и, по морде видно, решил, что ущерб невелик. Небось, уже к завтрашнему дню отрастит новую. Гораздо обстоятельнее, с головы до пят, он осмотрел Эви. Эвтерпа Гортензия Эддингтон выглядела неубедительно. Наколдованный шлем развеялся, явив наглым взглядам волкодлаков чумазую мордаху и растрепанные косички, по-домашнему прихваченные аптечными резинками. Детское платье без талии разрезано на всю длину словно специально, чтобы не остались незамеченными панталошки с кружевами на щиколотках, грязные, как мысли гоблина. При таком экс-терьере (вот тоже необъяснимое слово: почему внешний вид называют «бывшая собака»?) взрослая грудь только подчеркивала несерьезный возраст Эви. Видно, что играет ребенок, а тряпки там напиханы или настоящие сиськи, это дела не меняет. – Ты мне понравилась, милая девочка, – сладким голосом сообщил Облизнутый. – Такая маленькая, а уже сильная ведьма. Тебе обязательно нужно учиться в Хогвартсе! Мерзавец бил в самую боль. Не учатся дети из Лютного в Хогвартсе. Письма от Дамблдора – да, получают, Эви сама видела: «Саре (Джуси) Смит по прозвищу Потрём Пупочки, Дом романтических встреч, Лютный переулок 8/52, магический Лондон». Не адрес, а приговор. «Опиумная курильня китайца Ли» в том же Лютном, пожалуй, не лучше, зато Эддингтон – это не Смит, а конверт с адресом ведь можно сжечь, ага? Имелась у Эви фантазия прокатиться в поезде с красным паровозом и поступить на Слизерин. С ее фамилией примут как родную! Пока бы докопались, что она безотцовщина, а фабрику «Эддингтоновские фиалы» пролюбила еще бабка, Эви успела бы замутить со старшекурсниками и толкнуть осточертевшую целку по тамошним ценам. Превратить фантазию в план, а план в мешочки с галеонами мешала прорва обстоятельств. Считать замаешься, проще сказать, что вся неудалая жизнь Эвтерпы Гортензии Эддингтон была сплошной безвыходной затычкой. – Я понимаю твои проблемы, – разливался Облизнутый. – И могу тебе помочь… – Чем ты мне поможешь, убогий? Укусишь за жопу, чтоб здоровенькой росла? – вздохнула Эви. Ликантроп гордо вздернул подбородок и ткнул в небо дымящейся сандаловой палочкой. Точь-в-точь Дамблдор, поражающий Гриндевальда на вкладыше от лягушки. – Я профессор Хогвартса! Ага, нашел дурочку с переулочка. Лютного. – Так вот в чем дело! – посветлела лицом Эви. – Доставай скорей! – Что? – Письмо. Ты же за мной гнался, чтобы письмо из Хогвартса вручить?! – Ну… В общих чертах… – замямлил Облизнутый. Никакого воображения! А где великий Дамблдор, ждущий будущую отличницу в ближайшем незапертом подвале с письмом, павлиньим перышком и корзинкой шоколадных лягушек? Почему Гарри Поттер нагло забыл свою практически невесту со вторым номером сисек, предсказанную ему Сибиллой Трелони? – Профэ-эссор, а в банде вы, стало быть, подрабатываете? – невинно поинтересовалась Эви. – На учебные пособия не хватает? – Испытываю временные затруднения, – мрачно сказал Облизнутый. – Покончим с Темным Лордом, и я вернусь в Хогвартс. А сейчас послушай дяденьку, бедная девочка, пока прошу по-хорошему… Ага, подумала Эви, по-хорошему, значит, подпустит близко… «Ты обещала», – напомнил Толстый. «Я обещала не колдовать, но бритвочкой-то полоснуть можно?» «Ты обещала, цитирую: первая бить не стану, только в ответку». «Эрго, надо следить за метлой… А жалко». – Нас пятеро, а ты одна, – нудел Облизнутый. – Твой волшебный меч улетел, хозяин твоего дома прячется за дверью и трясется... Тираду прервал вопль нового действующего лица. Эви обернулась – кукленок. Он висел на ручке двери, распахнутой над тем местом, где недавно было крыльцо, футах в пяти от земли. Ногами бедолага еще цеплялся за порог и судорожно дергал дверь на себя, пытаясь вернуть безнадежно потерянное равновесие. – Лаковые туфли! – вздохнул кукленок и с брезгливой гримасой спрыгнул в строительный мусор. Утвердился на ногах и буднично сказал: – Ступефай. Так не колдуют. Боевые проклятья произносятся экспрессивно, командным тоном, при этом жестикуляция твердая, акцентированная, окончание жеста совпадает с окончанием словесной формулы. А кукленок как будто спросил, сколько время, и палочкой этак мазнул, по-гвардейски высунув из рукава лишь кончик с прижатым сверху пальцем. Облизнутый иронически оскалился на его потуги, обернулся к своим… И тут их накрыло. Один шмякнулся, со стуком ударившись затылком о булыжник. Остальные хоть и удержались на ногах, напоминали зеркальных карпов, которых повар в ресторанчике мистера Ли из гуманности бил по башке скалкой перед тем, как с живых снять кожу вместе с чешуей. Вот тебе и кукленок. Пятерых оборотней. Одной площадной оглушалкой. В пятнадцати ярдах. «Силен!», – поделилась с Толстым Эви. «А на мой взгляд, середнячок. Развивай сахасрару, и обгонишь его года за три». «Толстый, если бы я хотела развивать… эту, то давно бы работала в «Доме романтических встреч». Туда принимают с шести лет, и это самый денежный возраст. Некоторым папики дома дарят, вот не вру! А десятилетним – только морожена». – Инкарцеро… И, пожалуй, силенцио, – продолжал кукленок с показной вальяжностью, как будто делал заказ в ресторане. – А вам, юная леди, тергео. Заклинание очистки явно было его коронным. Кукленок только чуть пошевелил палочкой, обозначая жест, на Эви дунуло прохладным ветерком, и глаза перестали зудеть от попавшей пыли, кожа задышала, кончики косичек посветлели и чисто вспушились, а с подола платья пропало бледное пятно от чернил каракатицы, которое не могли отстирать в китайской прачечной. Пока Эви осматривала себя, кукленок не спеша подошел к оборотням. Связанные «инкарцеро», еще двое осели на мостовую грязными кулями, устояли только «профессор» и мелкий. Оно понятно, «облизнутые» вообще крепче на проклятья, чем обычные оборотни, а у мелкого играет в заднице блатная романтика. Думает, братва его зауважает за стойкость, а Пегги даст забесплатно. Вот прям щас. Прибежит и даст. Романтику досталось первому. Кукленок несильно стукнул его по макушке рукой с зажатой палочкой, и на мостовую звонко упал и запрыгал футбольный мяч. – Говоришь, я торгаш? Торгаш «пущай платит»?– беззлобно приговаривал кукленок, катая воспитуемого подошвой лаковой туфельки. – Ладно, будь по-твоему! Какова услуга, такова и плата! И кукленок неумело, зато от души ударил «пыром» в надутый бок. Мяч улетел в темноту переулка, смачно влепился в какую-то стену и заскакал всё дальше и тише. – Это часа на три, – утешил кукленок оставшихся бандитов. – Или на пять, тут зависит от эмоций, а вы меня здорово разозлили… – Но через полсуток точно, – проводил он пинком следующего воспитуемого. – Чары спадут, и будете как новенькие, даже без синяков, – пообещал, отправляя в полет третьего. – Конечно, если раньше вас не порвут собаки или мальчишки… – Четвертый стартовал с пушечным бумсом, пошел высоко, пропал из виду и хлопнул. Эви прислушалась – больше ни звука. Напоролся на что-то и повис. – В каждом деле есть доля риска, – пожал плечами кукленок. Оставленный на сладкое «профессор» стоял больным сусликом и мог лишь жалостно таращиться. – Я потрясен вашей наглостью, неуважаемый укушенный мистер, – обстоятельно начал кукленок. Чувствовалось, что нотация будет долгой. – Вас лишила палочки первокурсница… – Дошкольница, – пискнула Эви. – Тем более! Как волшебник вы не просто пали. Вы провалились под землю, пролетели насквозь и высунули нос в выгребной яме на задворках мексиканского борделя в тот самый момент, когда над очком раскорячилась вислозадая старуха, заработавшая свой первый золотой, обслуживая экипаж Ноева ковчега на горе Арарат. «Запоминай,– посоветовал Толстый. – Так ругаются аристократы духа: образно и без неприличных слов». – И вы! – с бесконечным презрением продолжал кукленок, оказавшийся еще и аристократом духа, – Вы осмелились оценивать мои действия! «Спрятался за дверью!», «Трясется!», – голос кукленка зазвенел металлом: – Не в вашем положении судить Твилфиттов! Мои предки не допускались к дамскому белью, пока пять лет не отслужат в охране караванов! «Толстый, прикинь, за мою целку бился целый Твилфитт!» – хихикнула про себя Эви. «Известная личность?» «Нет, известные – Твилфитт и Таттинг. Прикол в том, что я теперь могу хоть магией клясться, что меня Твилфитт защищал, и все будут думать, что он ТОТ САМЫЙ Твилфитт». «А этот не годится в ТЕ САМЫЕ?». Эви с подозрением посмотрела на кукленка, на дом с разбитым в щепки крыльцом… Спора нет, богатые – и кукленок, и дом. И все же… Чтобы не подбирать слова для Толстого, Эви представила материны чулочки. Черные, резинка кружевная с пионами, и где у цветков тычинки, в рисунок меленько вплетено «T&T». На ноге одна резинка и видна, а сам чулочек тонкий до прозрачности. Только чуть смуглит бледную кожу горожанки, и смотрится это умопомрачительно! «Толстенький, этого в нашей жизни нет – ни цветов, ни загорелых ног. А они, Твилфитт и Таттинг, где-то набираются такой красоты. Мне кажется, они живут на острове с орхидеями и девушками в купальниках на белом коралловом песке, а в Лондоне только держат магазин». – Сэр Гийом Твилфитт удостоился рыцарского пояса на поле боя! – витийствовал между тем кукленок с таким бравым видом, как будто сам в том бою прикрывал спину своему предку. – И нам с партнером завещал учиться военному делу настоящим образом! Потому что любой бизнес только тогда чего-нибудь стоит, когда он надежно защищен! – Браво, мистер Твилфитт! – зааплодировала Эви. – Вы настоящий герой! Могучий и скромный! «Только целку свою не навязывай», – разгадал ее намерения волшебный бритв. «Толстенький, а вдруг это любовь? Внезапная, как порыв урагана, готовый сорвать белоснежные паруса моей невинности!». «Тьфу!». «Воспитанные бритвы…» «…не плюются, говорила уже… У тебя в друзьях много воспитанных бритв?» Могучий и скромный герой раскланивался перед спасенной девой. Эви скрестила пальцы, чтобы не спугнуть удачу. «Эвтерпа Гортензия Эддингтон! – влез бритв. – Забудь слово на букву «ц»! Спросит, чем помочь, просись в прислуги». «В прислуги? Девчонку из воровского квартала? Это где так заведено, в царстве Чу или в древнем Риме?». «Другой сценарий! – пузатый китаец назидательно поднял палец и стал вылитый мистер Ли (поучения ребенку носатых варваров, том десятый). – Юная леди из благородного рода в стесненных жизненных обстоятельствах и обыватель, честно отыгравший роль рыцаря. Ты живое подтверждение его геройства, и ему не захочется тебя отпускать. Вот увидишь, он тебе придумает работу по дому, а то и под опеку возьмет. Только веди себя как ребенок, а не как оторва из Лютного». Между тем Твилфитт с вдохновенным лицом ваятеля, готового нанести последние штрихи на свой шедевр, обошел кругом пожухшего «профессора». Извлек из рукава палочку, почесал рукояткой в затылке и привычно заправил палочку на место. Размазанный жест, и «профессор» стал розовым мячиком с блестками. «Для меня?» – Эви прижала руки к сердцу. Твилфитт кивнул, лучась от удовольствия. Вылитый Санта, и не воняющий пивом артист, а настоящий Санта, которого нет. Эви взяла мячик, подбросила, оценивая вес, щелкнула по зазвеневшему пустотой боку. А мячик вдруг открыл одинокий глаз. Желтый, недобрый, волчий. Эви подумала и вывела мораль: – Уточняю, профэ-эссор! Обижать маленьких особенно нехорошо для тех, кто обижает!