Твоя реальность

Вожатый всё ещё задумчиво крутил в руке вилку. – И всё равно мне это всё не нравится! Мёдом им тут, что ли, намазано? Мику только развела руками. – Ну, что я могу? Ещё раз повторить разве что! Шурик сказал, что его спасли Семён и Ульяна. Ты видел Ульяну, для которой ты, Семён, слишком скучный, значит, есть ещё некий «весёлый» Семён, с которым у неё отношения получше. Парень поджал губы. – Я полагаю, – Моника упёрлась локтями в стол и подалась вперёд, – что Пионеров куда больше манят твои концерты, чем местных обитателей. В конце концов, одни делают вид, что живут, а другие своей жизнью придают вид миру. Два кивка. – В любом случае нам нужно его найти, – заметил Семён. – Как бы чего не вышло!* Мику же снова беззаботно рассмеялась. Она, вообще, относилась ко всему спокойнее, легче. – У тебя рука лёгкая, а сердце тяжёлое. Надо наоборот.* Раз он с ней ничего не сотворил и даже Шурика моего вытащил, можно отнестись помягче. Не будь мужской версией Ольги Дмитриевны. Даже если он её чмокнет. И с улыбкой тряхнула головой. – Даже если чпокнет, – мрачно продолжил Вожатый. – Просто не люблю лишние переменные… На этот раз Моника положила ему ладонь на плечо. – А вот это ты зря! Жизнь, настоящая жизнь, как раз и состоит из переменных! И даже сам ты в изменяющихся реалиях – переменная даже сам для себя. Считай это… – она приложила палец к губам. – Уравненческим советом дня от Моники? Все рассмеялись. – Можешь, пока я не придумаю нормальное название! Раздалось покашливание, и пришлось перевести взгляд на Аню и Славю. – Я же правильно понимаю, – начала библиотекарша, – что вы у меня не заберёте самую толковую помощницу в организации вашего же мероприятия? Не выстрелите себе в ногу, так сказать. Семён ухмыльнулся. – Когда-то и я организовывал мероприятия, а потом прострелил себе колено,* – и потёр подбородок. – Моника, нет возражений вдвоём собрать ягоды? – Никаких! – весело ответила она. – И у нас будет вровень людей и корзин. – Хм, кажется, впервые… – Вот и славно! – согласилась Мику. – А я здесь, на твёрдой земле, проверю, все ли готовы действовать по нашему сценарию. Не хочу никуда плыть. Кажется, у девушки с волосами цвета морской волны может начаться морская болезнь. Ну, то есть у меня. Ну, может, не совсем морская, а речная, но это ведь не так важно? Главное, что если плыть, вдруг мне потребуется не только лукошко, но и тазик? Вожатый спустя непродолжительное время всё же воспринял смысл фразы до конца и устало кивнул. – Да. Славя рассмеялась, но затем всё же решила уточнить с серьёзным видом: – А вы точно справитесь без меня? Соберёте ягоды? Оба лукошка… Моника развела руками. – В общем, не беспокойтесь! Уедем, соберём и приедем с ягодой. Точно не всей, что там есть, и даже не всей, что соберём, но её будет достаточно. Этот ответ удовлетворил помощницу вожатой, и она спешно удалилась по своим делам, прежде чем продолжить заниматься общими. Семён посмотрел на Мику смущённо и с благодарностью. – Прости, что отвлекаем тебя от Шурика и… заставляем чем-то заниматься. Пионерка лишь со смехом отмахнулась. – Сенечка! Ты всё ещё смотришь на меня как на остальных пионерок: кому бы отдохнуть, кому бы заняться своими делами, а кого-то лагерные хлопоты не отпускают… Но я-то больше похожа на вас, Пионеров, которые видят, что лагерь обнуляется, а мы – нет, значит, есть смысл вкладываться в себя, во впечатления, в связи – в то, что ты сможешь унести дальше. Моника положила свою руку ей на ладонь. – А ещё вы уже обо всём договорились заранее – когда Семён просил помощи с организацией концерта. Мику звонко рассмеялась. – В точку! Вожатый поднял руки над головой. – Все такие сообразительные, а организатор всё равно я! Чудеса, одним словом. Моника улыбнулась. – И каким будет твоё следующее организаторское распоряжение? Парень провёл по подбородку. – Тогда повелеваю доедать и в темпе твиста приниматься за дела. – Твиста? – удивилась Мику. Семён начал крутить ногой на полу, словно давит бычок, и тут же будто из ниоткуда появилась Ольга Дмитриевна и спросила сурово: – Ты, что, куришь? Ещё и в столовой? Вот так! Автобус можно вызвать, если закурить, а вожатую – если топтать окурок. Или изобразить это. – Нет, Оль. Про твист рассказываю. Как Моргунов.* Но раз уж ты здесь… лукошки на складе или у тебя? Женщина ответила после небольшой паузы, но чётко и твёрдо, будто пропечатывала своё решение на ткани реальности. – У меня. Семён кивнул. – Вот и славненько. Ты же не будешь против, если сам после еды зайду и заберу? Или, ну, если не доверяешь, вместе пойдём, сама выдашь, потом мы с Моникой отправимся на остров… В глазах вожатой промелькнул ужас: не то чтобы готовилось случиться страшное внешне – подкрадывалось ужасное внутренне, скука. – Ключ… – начала она уже неуверенно: с одной стороны – можно, с другой – что-то неправильное. – У меня свой, – беззаботно отозвался Семён. – Мы ж вожатые! – Ольга на это как-то тревожно повела плечами. «Конечно. Вожатая она, а я ей кажусь таковым со своим статусом, неумело и наскоро залатанным багом системы. Или вирусом. Что ж, можешь считать, что у вируса роман с хакером – поженимся на днях». Ольга молча кивнула и ушла. – Ни о чём не волнуйтесь! Всё идёт по плану, – с улыбкой заверила Мику. Закончив с едой, Семён и Моника перенеслись в домик вожатой за лукошками, которые только их и дожидались, а затем сразу на остров – минуя греблю. Девушка, не открывая глаз, втянула воздух. – Ягоды… дивно. – А знаешь, что сказал один снеговик другому? – спросил, ухмыльнувшись, Вожатый. Японка пожала плечами. – Здесь пахнет морковкой!* Моника вновь пожала плечами и обняла парня за плечи. – Мне здесь нравится. А ты не пробовал селиться здесь, на острове, есть ягоды… Глаза Семёна непроизвольно дёрнулся. – Ещё хуже, чем на одной грибной поляне.* Абсолютно без моего участия сюда заявляется Лена и портит всю атмосферу. Даже если впервые видит – уже якобы влюблена. – Он цыкнул. – А дальше или вали от неё назад в лагерь, или… сплавляй её по реке: иначе не отстанет. Моника поморщилась. – У тебя, вообще, есть запомнившиеся истории без убийств?! – Семён поднял палец. – Но и без секса. – Хм… – почесал подбородок. – Вообще, да. Но скорее не с моими лагерями, а с чужим. – Развёл руками. – Прости. Девушка рассмеялась и чмокнула Семёна. – Ой, мне ли тебя судить? У меня что здесь, что там, что… в другом «там», виртуальном, всюду смерть со мной. Как сестра, как близнец… Как… да, моя же правая рука. Поцеловав девушку в ответ, Семён посмотрел на ягоды. – Как говорят все наши на первых кругах, «время жатвы». Но хотя бы сегодня всё логично: мы поработаем, чтобы ознаменовать чужое спасение, а не наказаны работой во имя праздника за подвиг. Моника улыбнулась. – Кажется, кого-то ждёт заслуженный пир! Они кивнули друг другу и приступили к сбору ягод. Одна за одной – Все вы жертвы искусства. Проигран ваш бой, Ни к чему ваши чувства. Сорвать, раздавить – Ради цели огромной. Загублена жизнь. Всё по новой, по новой. И алый наряд Всё краснее, краснее. Идёт маскарад: Смерть за жизни радеет. И вытоптан луг, Но пополнен гербарий. Искусство у рук, Цель, талмуд оправданий.* Моника поморщилась. Она почувствовала себя одновременно на своём месте и не в своей тарелке. Девушка повела плечами, враз озябнув под тёплым летним солнцем. И снова зелень и небо выцвели, оставив один на один с красными мазками на белом. Обернулась – рядом он, Семён. Белые одежды, такие, как у неё, и алая метка – на груди та же. Вокруг шеи красный шнур – словно поводок. Из-под чёлки в провалах глазниц видно горящие угольки. – А у меня такие же глаза? И тут же Моника подняла голову на смешок. Кто же ещё? Она сама? Только старше и на протезе, хоть и одеты одинаково. Робкая усталая улыбка и сияющие зелёные глаза. – Нет. У тебя другие, золотце. Даже не как у меня. Ты ведь не сделала разложение жизни и переплетение её со смертью сутью своих дней. В тебе есть этот вирус, но ты нашла средство, чтобы сдержать чуму в узде, держать в себе, не стать чумой. Голос в голове звонко, но заунывно затянул песню. На манер церковных.* Я чума, я живая, но я и самой себе в тягость. Я орудие – больше во мне, хоть ищи, не найдёте. Я чума, и поверьте, что есть невзаимная жалость. Я сплетаю, я жну, я веду к вожделенной свободе. Я чума, и мой путь меж могил пролегает. В моём клюве не только погибель – в нём также спасенье. Я – незримое нечто, посланец и ада, и рая, Благодать, пониманье с забвеньем в моём дуновенье. Я чума, я танцую на грани у жизни со смертью. Я пытаюсь связать – и меня всюду гонят нещадно. Приручить постараются, чтоб принесла им победу. Только я не игрушка – для всех наступает расплата. – Ты в порядке? Семён присел и обнял за плечи. Моника кивнула. Мир снова расцветал, но силы будто кто-то выпил. Тяжело вздохнув, девушка села под деревом, и парень устроился рядом. – Мо… – Я чума? Он покачал головой. – Нет. Тебе не хочется убивать и даже не нужно. Как ты сказала? «Мне не нужны ответы! Мне нужен Семён!» Вот, собственно, и всё. Даже если нас используют как инструменты, мы ощущаем себя людьми, а не инструментами. Моника кивнула. – Кажется, я не зря пережила даже лишение прежней жизни, чтобы не продолжить, а начать жить, – она улыбнулась. – Ладно! Давай подниматься: ягоды сами себя не соберут. Или соберут? Ты не проверял? Семён рассмеялся. – Нет, лукошки сами не наполняются – для этого требуются пионерки или мы сами. Что до количества ягод – нужно сдать два лукошка, хоть по одной ягодке – и торт будет готов. Одна за одной, как минуты жизнь, ягоды наполняли лукошки. – Мне так легко с тобой – и отдыхать, и трудиться, и говорить, и молчать, – произнесла с улыбкой Моника. – И вместе мы справляемся даже с самыми страшными врагами – принятием дня вчерашнего и ожиданием дня грядущего. Вожатый пожал плечами. – Судя по всему, мы, со всеми своими экстраординарными знаниями и умениями, – жуткие «второгодники». Не можем усвоить уроков, которые некоторые хватают на лету. Японка с робкой улыбкой пожала плечами в свой черёд. – Думаю, идти по канату куда проще, когда не видишь ни того, что справа, ни того, что слева, а также зияющей бездны. – Усмешка. – И проще пройти дорогу от неживущего человека к человеку, чем от того, кто одновременно и больше, и меньше, чем человек, к человеку. Проще сделать из аморфного куска пластилина шар, чем переделать куб, тем более подсохший, обожжённый… Они поцеловались. – Эй! За задницу не щипай! А то рассыплю ягоды я, а по роже получишь ты! – просто предупредила, без крика, без злости. Просто, как расписание поездов. Если рука выедет в пункт А, в пункте Б вскорости окажется ветка. Семён вздохнул. – Старое и недоброе семейное насилие! Я по тебе не скучал (наверное), но вот ты снова со мной! Моника рассмеялась. – Будешь себя хорошо вести, не будет никакого насилия. За себя я более или менее отвечаю! Парень отмахнулся. – Ой, все вы так говорите!.. – на автомате сказал и тут же поморщился. Но Моника просто коснулась кончика его носа пальцем. И, подавшись вперёд, шутливо погрозила. – Нет у тебя всех – больше нет. И не будет. – Кивок. – Зато буду у тебя вся я. – Мне нравится! Они улыбнулись друг другу. – Завтра закрепим договор на площади, перед всеми. Поставив почти полные корзины, влюблённые встали друг напротив друга и переплели пальцы. – И всё-таки забавно: наши свидетели ничего не будут знать уже в начале новой недели, а Мику и Виола знают уже. Мы исполняем брачный танец друг для друга. – Как там… «Счастье любит тишину», и настоящее, непоказное – всегда ради двоих. А уж в этом лагере мы получаем куда больше, чем обычные пионеры – чем парный танец для одного. Они кивнули друг другу. – Думаю, ты поняла жизнь. – Кажется, даже лучше, чем смерть. «Сестрица» за спиной Семёна сложила из пальцев сердечко. – Ты всё ещё знаешь её законы, но как не знала, так и не знаешь, зачем она.