Твоя реальность

      Пока они шли к площади, Мику спросила:              – А когда тобой овладевают твои стихи, ты ощущаешь себя как? Ты всё ещё здесь или нет? – она смотрела с нетерпеливым интересом, так что ответ не мог заключаться в простом «ну, я же сидела напротив тебя».              Моника пожала плечами.              – Скорее это можно назвать миром идей. Меня будто действительно несёт по строчкам, буквам, образам. – Она хохотнула и наклонила голову. – У тебя с музыкой ведь тоже что-то похожее?              Пионерка, улыбаясь, закивала.              – Я прямо точно знаю, что я в это время не в циклах, а где-то над ними. Сама понимаешь, такое положение меня завораживает. – Она покраснела. – А если писать музыку о семье и детстве, то я и вовсе почти что в реальности. Своей, но реальности.              Моника положила ей ладонь на плечо и ласково улыбнулась.              – Я тебя понимаю. А ещё я знаю, что ты реальная и замечательная. Самая живая и талантливая.              Они поклонились друг другу.              – Так, а теперь подожди в стороне, – Мику кивнула на аппаратуру. – Сейчас я буду колдовать. Как бы ты ни была хороша в программах (пожалуйста, не показывай, что ты можешь заставить колонки играть прямо так – неподключенными!), я разберусь с «железом».              Японка приложила палец к губам. Наверное, она действительно могла бы запустить всё и так. Кто бы заморачивался с правильным подключением системы оповещения к электричеству, к сигналу, но работает же…              – Конечно, дорогая! – отозвалась она. – А я понаблюдаю со стороны. Повосхищаюсь.              Моника покорно заняла лавочку неподалёку.              Довольно скоро, к удивлению Воспитателя, на площадь начали подтягиваться пионеры, ожидавшие начала дискотеки. Японка поёжилась, глядя на них, положила ногу на ногу и взялась за занывшую и похолодевшую коленку. А ещё в груди зародился холодок: память услужливо подкинула картины, что местные, стоит им дождаться танцев, будут робко держаться в стороне от света, друг от друга и от возможности отдаться ритму музыки и движений…              «На единственной дискотеке в их жизнях».              Хотелось закурить от такой несправедливости.              «Но не при детях же!» – почему-то на этот раз что-то её останавливало.              Тогда хотелось самой показать, как надо, утянуть на танцпол. Побыть для них Намики. Тут же мороз вновь уколол в груди – с новой силой. Она отлично знала, чем всё закончилось для самой Намики и даже для Моники.              Мику села рядом и положила свою ладонь на её.              – Эй, ты в порядке?              Японка покачала головой.              – В какой-то мере я уже никогда не буду в порядке. Мы платим за опыт и память собой, прошлым и будущим.              На это пионерка беззаботно отмахнулась.              – С таким отношением вообще ничего нельзя. Даже, м-м-м… исписанный нотами лист уже не белый, уже не станет белым. И что? Он хуже? И варёный рис уже не станет теми сухими зёрнышками, но это тоже хорошо. Ты – тот самый исписанный лист.              «И заляпанный кровью».              – И именно тебя полюбил Семён, – продолжила Мику. – Так что перестань: всё было не зря, всё ведёт вперёд, а здесь, в «Совёнке», нас ничто не убивает,* а значит, делает… Хе-хе. Забыла. Быстрее? Выше? Сильнее!* Точно! Так что прекрати киснуть. Вот чего ты сейчас хочешь?              Моника улыбнулась и взяла руку подруги в свои.              – Спасибо, дорогая. Ещё раз. Что бы я без тебя делала?!              – Сидела бы и кисла. Или это был риторический вопрос? Но ты не ответила на мой – что именно сейчас не в порядке. Что тебя тревожит? И чего бы ты хотела?              Японка кивнула.              – Я хочу, чтобы местные повеселились на дискотеке, отбросив стеснение.              Мику подмигнула.              – Есть у меня средство. Но тогда ты мне подыграешь!              Она поспешила к пульту, и вскоре из колонок полилась песня:*              Ну что тебя так тянет танцевать?       Мне не понять, мне не понять,       Тебя мне не понять.       Когда в тебя вселился этот бес?       И до, ре, ми, фа, соль, ля, си       И фа-диез.              Музыкантша вышла из-за пульта, тряхнула сначала головой, потом принялась весело размахивать руками, потом ритмично переступать…              «Ах, да. Как же я давно не танцевала! Целую вечность».              Тут же выйдя напротив подруги, Моника принялась копировать её движения. Наблюдая за ними, пионеры начали присоединяться. Не заботясь о том, чтобы не выглядеть смешно, они веселились.              Где-то рядом в паре танцевали Диана со своим парнем. Слави не было. Кибернетиков не было. Ольги не было. Виолы не наблюдалось. Алиса должна была сидеть на сцене. Ульяна скорее кривлялась, чем отплясывала. Семён и Лена тихонько сидели и перешёптывались.              Видя результат свои трудов, довольные подруги разошлись: одна за пульт, вторая – присесть на лавочку и наблюдать.              – А, в общем-то, почему нет?              Моника подошла и протянула пионерке руку.              – Потанцуешь со мной?              Наклонив голову набок, Мику улыбнулась.              – Вообще, редко тут девочки с девочками. Конечно, я не откажусь, дорогая. Но ты точно…              Японка положила ей палец на губы.              – Перестань. Конечно, точно, раз к тебе подошла и предложила. А во-вторых, я почти не танцевала в принципе. И мне привычнее с девушками.              Щёки пионерки залились краской.              – Кажется, случилась небольшая неточность с переводом.              Моника же, подавшись вперёд, зашептала подруге на ухо:              – Тогда слушай меня на японском. До Семёна я встречалась и занималась сексом только с девушками. Но говорила я о дискотеках и женском коллективе.              Раскрасневшаяся пуще прежнего Мику прикрыла рот ладошками.              – Ой-ой-ой… – наконец отдышавшись, пионерка перестала закрывать лицо и подала руку Монике. – Что ж, я готова подарить вам танец, леди. Надеюсь, песня тебе понравится. Это одно из немногих пересечений с музыкой* из плеера Семёна: как-никак, в инвентаре всё более-менее соответствует году.              Не дотянем мы до полночи,       Нас накрыл зенитный шквал,       Смысла нет взывать о помощи,       Жжёт руки штурвал.       Режет небо луч прожектора,       Рядом чёрные кресты,       Обгораем в этом пекле мы,       А штурман просит высоты.              Тысяча сто, тысяча сто, тысяча сто,       Смерть в лицо нам дышит.       Тысяча сто, тысяча сто, тысяча сто.              «Да, именно так. Мы горим и не можем (а главное – не хотим) – догореть. Пусть так и больнее».              Поддавшись на уговоры истерично топавшей и размахивавшей руками Ульянки, Семён и Лена присоединились к танцу.              Наш стрелок был сущим дьяволом,       Он не думал умирать,       Чёрный крест заходит справа нам,       Но некому стрелять.       То ли пламя, то ли ненависть       Ослепляет всех, кто жив,       Нам в такой конец не верилось,       А штурман твердит, как мотив...              Тысяча сто, тысяча сто, тысяча сто,       Смерть в лицо нам дышит.       Тысяча сто, тысяча сто, тысяча сто.              «Никто никогда не думает жить мало, плохо, грустно и одиноко. Иногда обстоятельства отбрасывают что-то важное, несущую конструкцию счастья, тебя давит руинами мечтаний, и тогда уже ты мечтаешь или оборвать всё и потому перестать страдать, или перестать страдать иначе – потому что стало лучше».              Лена сжимала руку Семёна, а уголки губ её то опадали, то буквально подпрыгивали. Парень же был сосредоточен, его бегающий взгляд ловил каждое движение танцевавших и то и дело соскальзывал на пустовавшие лавочки, тогда лицо не выражало ничего, кроме боли.              На земле стальное крошево –       Здесь вершится правый суд.       Чтобы всё оставить прошлому,       Нам хватит двух минут.       Мы летим к земле, как молния,       Поминая всех святых.       Жаль, что в будущем безмолвии       Нет этой высоты.              Тысяча сто, тысяча сто, тысяча сто,       Смерть в лицо нам дышит.       Тысяча сто, тысяча сто, тысяча сто.              Семён и Моника встретились взглядами. Японка вздрогнула: такие выражения лиц (пусть и через скрывавшее её саму стекло) она видела у подопытных, когда те узнавали, что дальше их ждёт только смерть. Хотя нет, была одна лишняя деталь – такое лицо было у неё самой в зеркале перед поездкой в Аокигахару: та же безысходность, но соединённая с мрачной решимостью хоть как-то сыграть с судьбой.              Песня закончилась, и нужно было отпустить Мику. Да и самой отдышаться стоило. Присев, японка пронаблюдала, как Семён поцеловал Лене руку и та, периодически оглядываясь, пошла в сторону медпункта. Парень же направился к Монике.              – Вечер добрый, – он кивнул.              Японка кисло улыбнулась.              – Насколько это возможно, учитывая случившееся.              Семён хотел положить ладонь ей на ближнее к нему, правое, плечо, но Моника повела им, и парень опустил руку.              Он запустил пальцы в свои волосы и опустил голову. Тяжело вздохнув, он заговорил, смотря куда-то на носки туфель девушки.              – Я умираю. Гибну. Я сам виноват, но… Но решения нет. Просто нет. Можно последнее желание? Знаю, глупо и не заслужил, но… Прошу, хотя бы выпей со мной. Прошу, мне нужна ты… – Семён потянулся, чтобы схватить Монику за руку, но тут же отдёрнул ладонь. – Прости. Я проваливаюсь в самый ад, как сама видишь. Я так больше не могу. Знаешь это ощущение, когда горит и тянет самый конец нёба и вот-вот заплачешь? – Японка сочувственно кивнула. – У меня это не прекращается. Проводи меня в последний путь. Мне хочется побыть рядом с тобой. Не любимая, не подруга, так хотя бы собутыльница. Помоги…              Она вздохнула и покачала головой, после чего подняла на Семёна затравленный взгляд.              «Пить, когда всё плохо. Пить в конце недели несколько дней с подругами и начальством. И в середине недели по вечерам, потому что грустно и «как вообще всё это возможно?». Пить по утрам кофе с алкогольным ликёром, потому что…»              – Так и быть. Не из симпатии, но из понимания.              Парень воспрянул духом и спешно закивал.              – Спасибо, спасибо… Я оправдаю ожидания.              Моника прищурила глаз.              – Поверь, лучше мои нынешние ожидания не оправдывать.              Семён смущённо сдавленно рассмеялся.              – Кстати, хочешь лучший совет дня от Лены? Не мешать смертельную дозу снотворного с алкоголем, потому что вредно для здоровья! – опустив глаза, он, посмеиваясь, стёр то ли существовавшие, то ли нет слёзы.              Моника недовольно хмыкнула. Ей очень не нравились разговоры на тему самоубийств.              – И вообще, с чего такая резкая перемена? От насилия вовне к насилию к себе.              Хотя ответ она и так знала: когда уже держишь в руках нож, повернуть его – секундное дело. И тот, кто не ценит свою жизнь, тем более не будет ценить чужую. Но это её личный ответ.              Семён пожал плечами.              – Как там было? Не лучше ли устроить пир и, приняв яд, переселиться «в другой мир» под звуки струн, окруженным хмельными красавицами?*              Моника посмотрел строго.              – Красавицами, значит. И яд, значит.              Парень закивал.              – Оба – да. – Он опустил взгляд на землю. – Я, конечно, очень виноват перед Мику и не искуплю вину даже смертью… – Он прервался, тяжело дыша. – Но, может быть, так будет хоть сколько-нибудь лучше.              Японка недовольно покачала головой. Вся идея от и до была пропитана то ли глупостью, то ли фальшью, – в любом случае дурно пахла.              Слева громом раздался удар каблучка о землю.              – Абсолютно исключено! – выпалила Мику в гневе. – Ты – как хочешь, а я к нему больше не приближусь! И ты, – она погрозила пальцем и тут же отпрянула, – не приближайся!              Не поднимая головы, Семён тяжело вздохнул.              – Виноват.              «Моя жизнь за моим левым плечом, моя смерть за моим правым».*              Пионерку не интересовала возможность продолжить разговор – она уже направлялась к пульту.              – Она права, – холодно произнесла Моника.              В ответ кивок.              – Знаю. Сейчас я пойду с Леной (хоть перед ней заглажу вину) разбирать лекарства, заодно прихвачу себе яду. Как думаешь, она поможет? – Обе печально-обречённо посмотрели друг на друга. – А потом буду рад увидеть тебя в столовой. На последней трапезе перед казнью. Придёшь?              Горло сдавило. Обречённость.              – Ладно, – выдавила японка.              – Спасибо.              И, развернувшись, Семён резко зашагал прочь, к медпункту.              Моника, уже ни о чём не заботясь, закурила последнюю сигарету, смяла пачку и, бросив её под ноги, принялась агрессивно топтать. Музыки девушка уже не слышала. Мир сжался до клубка своей и чужой боли.