Ловушка

Куратор нервничал. Беспокойство ощущалось кожей, как навязчивый зуд — раздражающе, но терпимо. ОН смотрел, как куратор ходит по дому, опуская бронированные роллеты и поглядывая на часы, автоматически отмечая моменты, когда тот оказывался особенно уязвимым: поворачивался спиной, открывал шею или поднимал обе руки, опасно оставляя шокеры в кобурах. Смять его было бы делом трех секунд. Эти мысли шли фоном, его модифицированный мозг был многозадачным, поэтому одновременно получалось и анализировать внутренние, внешние угрозы, и прикидывать, сколько времени займет обезоружить и скрутить куратора, и раскладывать на составляющие запахи, доносившиеся с кухни, и улавливать малейший шум с улицы. В памяти хранились все характерные звуки этого дома и ближайших двух кварталов. ОН знал звук каждого двигателя каждой из машин немногочисленных соседей, их голоса, голоса их детей и собак. Пока все было как обычно. — Иди сюда, — позвал куратор, усаживаясь в кресло. Он хлопнул по бедру — это был условный знак. ОН умел понимать такие знаки, а потому плавно опустился в кресло напротив и спокойно устроил руки на подлокотниках. — Завтра мы возвращаемся, — сообщил куратор и потер подбородок, будто проверяя длину щетины. — Ты помнишь, что это значит? ОН помнил. Холодные коридоры базы, решетки толщиной в три дюйма, обнуление и крио. Стандартный набор привычных процедур. Они и так пробыли вне логова критически долгий срок. Например, он помнил, как отправлялся в крио предыдущий раз. Он сопротивлялся. Он не хотел обнуляться. Он рвался, одержимый сбоем, всем существом рвался к нему. К тому, кто оставался за обмороженным стеклом камеры. Сейчас ОН не мог понять, почему нарушил протокол, не ощущал желания изменить привычный ход вещей. — Мы в ловушке, — сказал куратор. — И что-то мне подсказывает — в следующий раз с тобой будет работать кто-то другой. ОН чуть склонил голову, давая понять, что слушает, готов обрабатывать информацию и подстраиваться под ситуацию. — Меня спишут. Я знаю это так же четко, как то, что… — он поднялся с места и встал рядом. Его запах, не заглушенный специальными спреями, вонью гари и пороха, проник в ноздри, ободрал изнутри, как иприт. — Так что мне уже все равно. Куратор вжал его лицом в свой живот, оглушая, ломая изнутри, и ОН, дрогнув, позволил это нарушение. — Ты мой, — сказал куратор. — Ты должен быть моим. Ты был им, пока они не стерли все. Блядь, детка, ты — лучшее, что со мной случалось. В голове всплыли картины: он рвет голыми руками прочную перевязь, и та лопается, как гнилая ветошь; он освобождает от одежды тело, дышит, дышит его запахом, трогает руками, боясь сломать, и… Это к нему он рвался из кресла, несмотря на убойную дозу транквилизаторов. Это для него он сломал Машину и помнил его вкус, его жар еще бесконечные пятнадцать минут, пока не выкатили передвижную установку и не вырвали, не выскребли из него это. — Ты мой, — повторил командир, и ОН встал, легко подняв его, просто прихватив за ягодицы. — Сколько у нас времени? — Шесть часов. ОН отнес его в спальню. Бережно раздел, стараясь в этот раз ничего не порвать. Он помнил ощущение горячего тела под ладонями, шелковистость волосков на груди, вкус его кожи, скользкую податливость его губ. Он помнил его имя. Вспомнил, когда брал его. Когда кончал глубоко внутри, впервые чувствуя себя настоящим. — Это ты мой, — сказал ОН и добавил: — Спи. Коман…. Брок не сопротивлялся, когда ОН приставил к его шее шприц-пистолет, только опустил красиво изогнутые ресницы, прикрывая глаза, давая почувствовать то, что сам наверняка ощущал, когда маленькое окошко камеры, покрываясь изморозью, отрезало их друг от друга. — В этот раз будет иначе, — пообещал ОН и вспомнил, что уже говорил это. В тот, в прошлый раз. И что ничего не вышло. В этот раз у него было больше времени и меньше уверенности в том, что нужно возвращаться на базу. Поднявшись, он собрал их вещи, упаковал в контейнеры уже приготовившуюся еду, и, войдя в ванную, взял в руки опасную бритву. Он мог не помнить своего имени, но отлично знал, куда вживили передатчик, позволяющий отследить его в любой точке этого мира. Вскрывая кожу на шее в опасной близости от сонной артерии, он знал, что не имеет права на ошибку. Он попался в ловушку, ему и выбираться. Теряя сознание от потери крови, он раздавил чертову горошину передатчика и вспомнил свое имя. Через два часа Стив Роджерс, бледный от кровопотери, но уже твердо держащийся на ногах, вывел из гаража бронированный джип. На заднем сидении спал Брок, завернутый в теплое одеяло, а на самой границе с Канадой их ждали те, кому можно было доверять. Гидра пожалеет об идеях мирового господства. Когда они покинули пределы штата, ловушка захлопнулась с оглушительным скрежетом. Вхолостую.