Into you

      Энджел в завязке уже ровно как две недели. Он не курит траву, не вынюхивает кокс по килограмму, и не запускает пятерню в дешевый пакет с ангельской пылью, пригоршней черпая её для себя и заказчика. Он терпит и держится, потому что он обещал Шарлотте, что поможет. Он всегда так много ей обещал и так мало делал на самом деле — а Чарли — солнышко, ей в проекте нужна сильная рука, плечо, на которое она могла бы опереться. И хоть всё это херня с отелем, искуплением и последующей отправкой в рай — Даст в это не верит, он вообще перестал во что-либо верить за столько лет, проведенных в аду — но ради улыбки Чарли грех не постараться. Она так красиво улыбается, и от неё веет не дымом, не гарью и выжженной землей, а цветами, которые дарят мужья своим женам, возвращаясь покалеченными с войны. Энджел, на самом деле, чувствует себя тоже таким же — покалеченным, с зияющей пустотой между ребер и страстью, заменившей ему кровь. Низкие и животные желания облепили его словно язвы, и он не верит, что это поддается лечению. Но когда Чарли накрывает одну из его многочисленных рук своей, он разжимает пальцы и отдает припрятанные веселящие разноцветные таблетки — значит, всё-таки работает, значит, в чём-то Чарли права. — Ты сильный. Я в тебя верю, — тепло она говорит ему, мягко поглаживая по плечам, что Дасту от такой трепещущей в её голосе нежности хочется не то повеситься, не то разрыдаться. Он Шарлотту не заслужил ни единым прогнившим дюймом своей испачканной в чужом семени кожи, и он это осознает так же ясно, как то, что вся идея Чарли будет держаться только на ней самой — другие никогда не поверят в неё настолько же сильно, насколько это делает сама она. Он делает вид, что верит, хотя и колко подшучивает всегда, что она отбитая до чертиков — сразу видно, что дочь Люца. Говорят, он такой же авантюрист. Она такая маленькая, казалось бы, но сильная — не прогибается ни под презрительными смешками других, ни под тем, что сам же Люц ей говорит «Идея-то провальная, дочка, хватит. Оставь уже её. Брось это, пока не стало слишком поздно.» А для Шарлотты это «поздно» кажется чем-то далеким, когда она позволяет себе пустить слезу, уткнувшись в свои же колени, за наглухо запертыми дверями своего кабинета. Даст бы и рад был опровергнуть чужие слова, схватить её за плечи и тряхнуть так, чтобы слёзы вылетели и не стояли столбом в потухших темных глазах. Но он такой же грешник, как и все остальные, и он Чарли не заслуживает. И сказать ей ему каждый раз нечего. Единственное, что он может делать для неё — это сносить вынужденное одиночество, носиться с чужими вещами по отелю, разнося их по номерам, и отдавать ей свои таблетки. Ему всегда было интересно, куда Чарли их девает, но ответа ему лучше не получать. «Для тебя же лучше» — как бы говорят её прищуренные в улыбке глаза, когда она ссыпает их в маленький красный мешочек и убирает в карман своего пиджака. Чарли работает ещё и как ресепшионист, и, черт возьми, её форма ей чертовски идёт. Штаны обхватывают и подчеркивают мальчиковые бедра, а пиджак придает её фигуре незримой глазу мужественности — Энджел бы пошутил, что даже не прочь бы был Магне предложить свои услуги, но даже с Хаском он лишь об этом шутит, потягивая огненный джин после тяжелого рабочего дня. «Да тебе бы босс все лапы за это повырывал, помяни моё слово» — и Хаск уже об этом не шутит, потому что с Аластора станется. Кажется, Чарли ему очень нравится — это и слепому было бы понятно, не то что Дасту, который наблюдает на пару с Вэгги за их милыми беседами о будущем отеля. «А я бы и без лап справился бы» — пьяно отвечает ему Энджел и прячет бутылку, как последний школьник, за спиной, когда Чарли застаёт их пьющими на лестнице, ведущей в подсобку. И выглядит ещё так виновато, как будто бы ему и вправду было за что перед ней извиняться. Чарли качает головой, но, кажется, не злится. Только просит убрать бутылки и расходиться по своим комнатам. Уставшая не меньше за день, чем они — всё-таки контактировать на проводе с грешниками та ещё работенка. Энджел задерживается и сонно бродит по лицу Магне в лифте взглядом, когда они едут на четвертый этаж. Ему бы выйти надо было ещё на втором, но он забывает об этом, взвешивая темно-бардовую шапочку беллбоя в одной из лап. Между ними висит такая густая тишина, что Даст чувствует её опутывающие нити у себя в глотке. Чарли, кажется, избегает его взгляда. Стрелка лифта застревает на третьем этаже, и их подбрасывает. Чарли что-то сердито и сбивчиво начинает шептать себе под нос, потирая пятую точку, мол, уже третий раз на неделе застревает лифт, и пора бы им уже с Аластором разобраться с этим, ведь постояльцы недовольны. И она сама недовольна. А Даст видит в этом влияние и давление кармы, потому что теперь они с Шарлоттой заперты вместе в тесной железной коробке. При иной ситуации и ином демоне это даже бы позабавило, но при спутанном комке чувств Энджела кажется той ещё пыткой. Он напяливает шапочку обратно на взъерошенные светлые волосы и отбирает ладони Чарли от кнопок. — Перестань по ним так бить, ещё больше же сейчас сломаешь. Чарли сглатывает и прячет взгляд в полу. Она такая маленькая по сравнению с ним, что её лицо может спокойно уткнуться ему в грудь без особых усилий. Ей почему-то неловко, а Энджелу с её реакции смешно — нет, серьезно, она всегда так стеснялась его присутствия или что-то между ними успело произойти, что он не поспевал своим внимание за этими изменениями? — Тебе идёт твоя новая форма… — неожиданно тихо роняет она и наконец поднимает на Даста глаза. Её руки до сих пор у него в ладонях, подрагивают и разжимаются из кулаков. — А тебе-то твоя как. Не представляешь. Он кокетливо склоняет голову ниже к ней, чтобы хоть немного видеть рдеющее лицо, и приближает его. Возможно, это гормоны. Он слишком давно ни с кем не трахался, чтобы точно осознавать свою тягу. Тугой бьющийся клубок где-то в районе вакуума, где, он верил, давно остались лишь тлен и песок. А, возможно, Чарли стала его причиной держаться. Ещё давным-давно, когда пришла к нему с просьбой стать первым постояльцем отеля. Скучная и не умеющая веселиться — вот же парадокс. Чарли вжимается спиной в стенку лифта, поднимая на Даста растерянный взгляд. — Энджел?.. — Ты можешь прикрыть свой прелестный ротик хотя бы, блять, на секунду, Чарли? — беззлобно роняет он, скользя одной из пар лап по её талии, высчитывая складки на её пиджаке. Забавно, он ведь ни разу не видел, чтобы она носила юбки или хотя бы платья. Наверно, отец очень сильно наседал на неё в выборе одежды и, получив свободу, малышка Чарли решила наотрез от них отказаться? Андрогинный образ бы ей пошел. Волосы было бы только жалко… — Это было очень грубо, — Чарли сжимает губы в тонкую линию и хмурится. — Ну уж извини, детка, в нерабочее время я могу побыть наконец грубым, — Энджел ехидно кривит губы в усмешке, оголяя ряд заостренных зубов. — Девиз нашего отеля в том, чтобы исправлять наших посетителей. И это касается не только рабочего времени, — Чарли тверда в своих убеждениях, и взгляд исподлобья у неё, направленный на него, непоколебим. И губы так мило поджаты, что невольно не воспринимаешь её всерьез. Одна из пар лап заползает Чарли под пиджак и притягивает ближе к Энджелу, отрывая от земли, второй поддерживая Шарлотту за спину. Не ощущая пола под ногами, она ахает, вцепляясь руками в плечи демона. Затылком она ощущает холодную, отделанную золотом стенку лифта. Её глаза расширяются. — Что ты делаешь? Энджел останавливается в нескольких сантиметрах от её губ, и задает себе тот же самый вопрос. «Что я делаю?» И накрывает губы Шарлотты своими, вжимая её с силой в стену. Грубо покусывая и тут же мягко зализывая укусы на нижней губе, он чувствует, как его охватывает незнакомое доныне ощущение. Он боится — опасается — что рот Чарли не раскроется в ответ, что она оттолкнет его и убежит, оставляя снова одного в лифте. Разбитого и пустого, каким он себя ощущал уже чересчур давно. Чарли дрожащими руками скользит по меху на груди, вцепляется в него и болтает ногами в воздухе. Ох, ну и забавна же сейчас была мысль, что он буквально увёл у неё землю из-под ног. Неужели они сейчас пересекают черту в игре, в которой заведомо проиграли? Чарли отвечает ему неумело и по-детски. Размазывает черную помаду по губам, позволяя накрыть грудь через рубашку и сжать её. Энджел готов поклясться, что если сейчас раскроются двери лифта, он вырубит первого же попавшегося демона, который их увидит. О, он знает, какой скандал разгорится, если кто-то об этом узнает. Но скандальная слава для него — это вся его жизнь. Единственное, что не хотелось бы ставить под удар, это репутацию Чарли. Наверно, это первые всходы её работы над ним, потому что на любого другого ему было бы просто наплевать. Не хватало ей ещё водиться с интермальчиками, и уж тем более влюбляться в них. *** Чарли посылает ему лучезарные улыбки, даже когда говорит с клиентами. Он зацепляет их краем глаза, когда встречает демонов в холле. Она оживленная, из неё буквально бьёт энергия, и это привлекает посетителей, разряжая всю атмосферу в отеле. И его взгляды очень сложно не заметить. Все прекрасно всё понимают — Чарли влюблена. Вэгги шутит с тоской, что лучше бы это был кто-то, кто не являлся бы Аластором. А Аластор, будучи проницательнее других, находит Энджела в одном из номеров. Восстает сзади, будто каменная статуя, с нестираемой улыбкой — оскалом, и не дает нормально сосредоточиться на работе. В один момент Даст не выдерживает и, разворачиваясь, едко кидается: — Что, клубничный сутенер, резко решил поменять свои предпочтения? Аластор молча смотрит на него сквозь стекло монокля и прищуривает алые глаза. Уж лучше бы он хотя бы ругнулся, и то не было бы так жутко с ним рядом находиться. Энджел ненавидит, когда его заставляют нервничать. Он выпрямляется, ставит багаж на пол, и теперь смотрит на Аластора сверху вниз. Два метра роста как-никак существенно прибавляют веса любым аргументам и шуткам. — Чего привязался? — Никогда не думал, что у принцессы настолько специфичный вкус. Аластор деловито смотрит на него оценивающим взглядом, разворачивается и уходит, больше не проронив ни слова. У Энджела из-за этого сердце готово рухнуть вниз. «Все же в тот день кто-то был на этаже.» — И что с того? Раструбишь об этом по всему аду? Он останавливается и кидает на Энджела уничижительный взгляд. Таким обычно одаривают двухгодок или червей. — С чего мне вдруг это делать? — спрашивает Аластор. — С того, что Вэгги рассмотрела в тебе темную лошадку с самого начала, — вызывающе отвечает демон, всем видом показывая, что не сносить головы Радио-демону, если хотя бы одна живая душа узнает об этом. О постыдном для общества романе принцессы ада и порнозвезды. Это же её уничтожит. — Я беспокоюсь о судьбе отеля не меньше Шарлотты. Если ты её и вправду любишь, — он насмешливо выгибает бровь, — То и без моих наставлений поймешь, что тебе стоит держаться от неё подальше. *** Энджел не может выбросить ещё долго его слова из головы. Ему приходится задаться главным вопросом — а любит ли он Чарли на самом деле? И думал ли он о ней, а не о себе, когда позволил себе тот поцелуй в лифте? Когда по вечерам приходил вместо своего номера к ней, обхватывая её маленькое тельце всеми конечностями в приступе ломки и прижимаясь лицом к её груди, пока она перебирала его светлые пряди, зарывалась в них носом и хохотала над его плохими шутками? Когда рассказывал ей про мир гангстеров и смотрел с ней гангстерские фильмы на итальянском, танцевал до упаду, как в барах Чикаго при жизни, на пороге второй мировой войны. У Чарли совершенно первое время не получалось свободно делать переходы и, чтобы она не отдавила ему все ноги, Даст поддерживал её над землей. Энджел чертыхается и ходит злым до конца дня, чуть не устраивая скандал с одним из постояльцев, пытавшимся провести в отель оружие. Он этому засранцу его ствол между булок готов был вставить, потереть и нажать несколько раз. Но Чарли его остановила. Он приходит к ней вечером, молчаливый и уставший. Она встречает его запахами сирени, веселым щебетанием о том, что у них есть прогресс по «излечению грешников» и найденной пыльной пластинкой, перетянутой розовой лентой. Его любимый цвет. Энджел смотрит на неё с непониманием, а она протягивает её и вкладывает ему в верхнюю пару лап. — Что это? — спрашивает он. — Сегодня же первое апреля, глупый. Твой день рождения. У Чарли в глазах надежда, что подарок ему понравится, ведь эта вещь — прямой кусочек из его времени, с музыкой, которая, по мнению Магне, должна обязательно будет звучать у них из граммофона. Энджел чувствует комок и жжение в груди. Когда Чарли отворачивается, он незаметно прижимает пластинку к себе. И совершенно забывает о том, что в его номере стояли собранные чемоданы с вещами и вызвано было такси.