Инопланетная романтика

Арси упертая, потому что так надо, потому что война в ней воспитала внутренний стержень, который не сломает ничего. И этот стержень она проглотила после смерти Тейлгейта, выстрадала из себя себя нынешнюю и функционирует. Клифа ей навязали, с особой периодичностью капая на процессор. И Арси приняла, все приняла, даже бессмысленную болтовню напарника. Фем от размышлений отвлекает характерный скрипучий звук дверей лифта, что ведёт на крышу базы. И первое, что видит автоботка — небо. Тёмное, с вкраплениями далёких звёзд и прожилками только-только выглядывающих из-за горизонта лучей. Арси помнит небо родной планеты. Помнит рассветы и закаты, блеск Иаконского хранилища, море звёзд, которое покрывалом окутывало города, арену и магистрали. Фемка помнит конец века — начало войны. Самое удивительное в этих воспоминаниях — Арси до мельчайших подробностей может повторно ощутить то, что казалось давно забытым. У Кибертрона было одно единственное — его не измерить и не увидеть — неповторимое свойство — быть прекрасным даже во времена резни, бесчестия и жестокости. Арси подставляет лицевую холодному ветру. Там, она помнит, алели невероятные закаты, а покореженный и заржавевший металл излучал блеклый серебристый свет. И где-то в море ржавчины когда-то было по-настоящему живо и трепетно. И фем, если быть откровенной, все это снится, в красках, до боли в искре и непонятного сожаления. И ей сейчас до трясучки, до невероятной дрожи хочется кому-то орать возбужденные и нелепые «а помнишь…», «ведь тогда, в век золотой, ты же помнишь…» Арси боится себя нынешнюю и совершенно не представляет себя будущую. Поэтому под сервоприводами не чувствует опоры, будто в бездну летит. Но омыватель ей теперь не выстрадать даже под пытками. Ее научили быть солдатом. Правда Оптимус, будь он трижды неладен, все бьёт по искре своими словами с подтекстом, напоминая Арси, что она фемка. Прайм смотрит в окуляры, а она не может (дело не в росте). Ветер поднимает пыль, неся ее куда-то вниз со скалы. У автоботки искра сжимается, когда она вновь оказывается на крыше базы и когда голубые окуляры — в предрассветных сумерках они сверкают — натыкаются на импровизированную могилку. Это все, что осталось от ее прошлого, от ее попытки сбежать от мыслей. Она бы с радостью. Она бы с крыши, да об землю пыльную, чтоб до энергона и сломанных крыльев. Но когда на крыше появляется мех, ей уже полегче и почти не больно. — Арси, все в порядке? — его баритон восхитительный до дрожи прошибает — неужели архивисты в Иаконе такие? — Да. — и уж точно она не в порядке, а только притворяется. Правда Арси не станет говорить об этом, ибо знает, что у Прайма на плечах Земля, команда и куча кибертронцев, разбросанных по всему космосу и мечтающих возродить планету. У Прайма проблем в миллиарды раз больше, только фемка свои превозносит. — Нам прошлое не вернуть, как бы мы этого не хотели. — мех серьёзен. Да Оптимус никогда не улыбается, потому что поводов нет. А Арси хочется, чтобы и повод был и улыбка его.

***

В отсеке совсем не горит свет, и тихо жужжат системы, фем выдыхает ему в губы слишком интимные для неё слова, получая в ответ чувственный поцелуй. Манипуляторы Прайма скользят по осиной талии, спускаясь на бампер. У Арси системы выдают ошибки от дикого фона, она стонет, сквозь денты прогоняет тёплый воздух, выгибается, царапая платформу. Прайм большой и тёплый, ласковый и чересчур внимательный. Мех прокусывает шейную проводку, слизывая капли энергона, и медленно входит в узкий порт. Арси почти кричит до хрипа, не беспокоясь о том, что их услышат. Прайм двигает бёдрами, целует нежно, будто Арси на куски распадется от одного неверного движения, и шепчет «люблю». И он прав: автоботка склеила себя для него и ради него. И связь между словами едва угадывается, но пусть будет так. Фем приходит к выводу: что лучше чувствовать, чем глотать каждый раз несуществующий стержень.