мерзлота

билл клацает пальцем по стертой заедающей кнопке плеера, нервно сжимая картонный стаканчик кофе. на пятнадцатом шаге из потертого вагона метро к выходу запись заедает, старенький, еще отцовский сони постоянно подводит на песнях led zeppelin, особенно в конце учебного дня. билл денбро нервно ругается, тыкая по всем кнопкам, чтобы привести проигрыватель в механические чувства. но врезается в кого-то, проливая сахаристый латте на чужое драповое пальто. нужно было сказать что-то. - из-звинит-те, а, т-точн-но, ex-xcus-sez-moi. он растерянно поднимает взгляд на высокого мужчину, который тут же проскальзывает за его спину с обрывком раздраженной фразы, ныряя внутрь вагона метро с потрескавшейся краской. двери закрываются с привычным протяжным хлопком. он стоит в толпе остальных пассажиров, нервно оттирает кофейное пятно с черной плотной ткани. спускается конденсат, и железный массив мчится вглубь парижской подземки до следующей станции, размывая образ людей. билл поправляет наушники, поднимает стаканчик с пола. рука липкая, противная, что хочется содрать кожу. ситуация неприятная, тошная. но париж это слишком много человек, чтобы пересечься дважды случайным образом и вновь испытать чувство дотошной неловкости. но он пересекается. занятия мучительные. денбро учится здесь два семестра по обмену, пишет заданные статьи про французский быт и не только, пытается все еще не пропускать занятия и носить проездную карту, чтобы платить за билеты в два раза меньше и откладывать на пленку. получалось не особо, но он старался. мчится, забегая в вагон, что двери захлопываются за его спиной. октябрь мерзлявый, дождливый, выбивающий зонт из рук на все около пяти по цельсию. а он стоит в одной рубашке и шарфе поверх. потом до тебя дойдет, что это ты был виноват: драп тяжело отстирать от всякой дряни, как и равномерно просушить его, не намочив для этого всю одежду, ты пролил на него вчера свой кофе, запутавшись не вовремя в плеере. чувство тяжести сковывает ребра, что хочется выйти на следующей станции, но ехать так же мучительно долго. билл трет покрасневшие пальцы, думает, что пора уже достать перчатки, надевать свитера теплее, думает о лекции средневековой литературы и английского. думает обо всем, лишь бы не о том, что градусник еле вытягивает неотрицательную температуру, а он сделал много плохого, помимо незнания того, как звучат трехзначные числа в париже. они сталкиваются плечами в бесконечной толпе народа, а вагоны скользят по рельсам словно в тысячу раз медленнее, растягивая пять минут между каждой станцией. от него пахнет дешевыми сигаретами, которые курили все приезжие итальянцы на его потоке. желудок выворачивает наизнанку, перерабатывает через мясорубку на максимальной дребезжащей скорости, что двухсот двадцати вольт становится слишком мало и счетчик выбивает. - j-je suis d-désolé p-pour l-le cas d'hi... - можешь продолжить на английском. голос у него уставший, манерный, просаженный немного от сигарет. с такими станешь немым к тридцати годам, ему осталось совсем немного. - с-спасиб-бо, изв-винит-те ещ-ще раз. - восемь евро. - ч-что? - восемь евро - цена самой дешевой химчистки в кламаре. билл поджимает губы. он был виноват, но по юношеской наивности не предполагал, что придется слегка потратиться. денбро смотрит на чужие подзатертые рукава, тонкие следы от зашитых дырочек белыми нитками, неродными безвкусными пуговицами. денбро не из богатой семьи, но чувство всех обездоленных и жалостливых начинает скребсти его ребра. он достает мелочь из кармана, нелепо отсчитывая и путаясь с центами и цельными американскими долларами. еще секунда, и мужчина закурит прямо в вагоне дрянные сигареты итальяшек. - в-вот, - денбро ссыпает деньги в чужую ладонь. о, словно такие люди, как он, тратятся на химчистку и что-то роскошно бытовое. отнюдь. скорее на дешёвые сигареты, которые курят итальяшки на его потоке. - окей, ты прощен, - мужчина неровно кашляет, о, курение, оно приводит к раку, астме, удушению и еще сотне болезней, эдди рассказывал что-то там, но последний раз они созванивались два года назад. говорят, это печально, говорят это une tragédie. билл пожимает плечами, словно все его грехи только что отпустил иисус и теперь можно идти и дальше продавать девственниц и тыкать вилами рыцарей ордена тамплиера. - вам, н-наверн-ное хол-лодно? - почему американцы так много болтают? - он смотрит с раздражением, словно выест в тебе кусок плоти. - отк-куда в-вы зн-нает-те, чт-то я америк-канец? - у всех американцев ужасный акцент, бестактность и манера начинать говорить с незнакомцами где ни попадя. можно было нахолиться и зайтись в возмущении, о, что в этом такого, дорогой, всего лишь повздорить с глупым случайным французишкой. денбро поджимает губы в экспрессивном недовольстве. - в-вранье. он стремительно выходит на своей станции, раздраженно ступая ботинками о гранитный кафель, желая, чтобы небольшой каблук обуви грозно отстукивал, но удар лишь глушится. билл денбро нервно оборачивается назад, хмуро смотря на удаляющийся поезд в искусственный грот. в толпе остальных пассажиров он видит этого мужчину, и ускоряет шаг. колкость поглощает его нутро до головной боли. но боль сменялась пустотой, если ты поглощаешь таблетки. билл хочет купить дешевые анестетики, его голова раскалывается от раздражения и духоты. но как назло в каждом лекционном зале спертый воздух, тяжёлый запах от итальянцев и демагогии о современной философии. денбро топчется у прилавков, пытаясь выбрать между анальгином, парацетамолом и их разницей в десять центов. колокольчик входной двери неприятно хрипит, когда заходит этот странный парень из метро. признай, что краем глаза ты глядишь на него последние десять минут, что он уверенно расхаживает между полок, словно фармацевт, который раскладывал здесь это собственноручно, сортируя упаковки по цвету и размеру. когда в голове был полнейший бардак. денбро оплачивает парацетамол и бутылку с пафосным названием "капля альпийского райхенбаха", заполненную сточной холодной водой. ничего такого. ты же не знаешь, есть ли у альпийского райхенбаха привкус ржавчины и свинца. но знаешь, как люди крадут таблетки. он выходит вслед за мужчиной. и спроси себя потом, почему ты не сказал на все аптечное помещение, что этот мистер есть нечто хуже, чем книжный вор. билл говорит ему в спину, следуя сбитым шагом и отставая на полметра. - вы ук-крал-ли. нормальные люди должны остановиться, ахнуть, возмутиться и вступить в легкий противительный дискус. а этот мужчина, видимо, ненормальный, продолжает бодро шагать и дальше, обступая лужи длинными ногами. - х-хэй! - какое тебе дело? он останавливается у троллейбусной остановки. на лице у него сентябрьское безразличие, больная серость и великий голод четырнадцатого века. достает сигарету, поджигает облупленной зажигалкой, заклеенной бирками от импортных фруктов, небрежно переводит на тебя взгляд, словно удостаивая им. - я з-заявл-лю в пол-лицию. - чтобы бедного учителя начальных классов оштрафовали на три его зарплаты? мужчина изгибает бровь, выражая усмешку. из кармана пальто торчит слегка смятая упаковка прозака. великая депрессия уже закончилась. но это заставляет билла денбро слегка стушеваться, потупив взгляд. - ну, кто тебя держит, давай, американская демократия, правосудие, индейский геноцид. и если бы не мягкое произношение "ж", уильям никогда не смог признать в нем француза. но что-то нужно было делать. сигаретный дым оседал на драпе пальто. если пропахнет, то придется стирать. самая дешевая химчистка уличной одежды в кламаре стоит восемь евро, дорого для студента по обмену, дорого для заурядного преподавателя. - л-лад-дно. au r-rev-voir. - говори мягче. денбро фыркает, желая в глубине души хорошенько ударить по чужому лицу, но сдерживается, сжав потрескавшиеся губы в одну полоску. - я з-заик-каюсь, - признать это сродни поражению. - я не про заикание, - мужчина закатывает глаза, продолжая раздраженно курить. если бы он был дома, то выел весь блистер прозака за раз. - твой акцент отвратителен, самый дерьмовый из всех, что я слышал. мимо проходит уже несколько рейсов трамваев. ноги начинают прозябать в тонких бежевых кедах, а злость давить горло. билл не был идеален, но он старался. или делал вид, что старается. или оправдывался своим заиканием, надеясь, что его поймут, а где нет, то он же носитель английского, выкрутится. - г-говор-ришь так, с-слов-вно зн-наешь, чт-то с эт-тим д-делать, всез-знайка. мужчина докуривает сигарету, бросая окурок в урну, а не под ноги, к станции подползает семидесятый трамвай, скрипяще останавливаясь, спуская конденсат перед тем, как открыть двери. он делает несколько шагов в сторону транспорта, останавливаясь на долю секунды на ступеньке, обернувшись. - кламар, ге, седьмой дом, сорок три. четыре евро за урок. трамвай противно укатывает по ржавым шпалам куда-то в сторону шату. случалось и хуже. в пятницу после трех нежных пар по французской литературе и споров о гюго билл раздраженно едет в метро, слушает первый альбом the beatles, уставше смотрит на безобразно выцветшую рекламу, облепившую стены вагона внутри. говорят, ими заклеивают номера жарких любовников на одну ночь, чтобы не повышать процент гомосексуальности. билл не знал. он выходит на соседней ветке, поднимаясь наверх и крутя головой. всем приезжим студентам выдавали карты парижа, у которых быстро замывались сгибы, а бумага приходила в негодность. денбро апатично смотрит на район кламара. здесь было мрачно, мутно, пахло сыростью, стены потрескавшиеся. номерная табличка отсутствовала, в отличии от тонких дырочек для гвоздиков. денбро нервно высчитывает квартиры, чтобы точно не ошибиться, думает, на кой черт он зацепился за этого французишку. приезжать черти знает куда немного небезопасно, дорогой. билл денбро стучится в дверь. и словно будит дьявола, призывая его от пепельницы на столе как от девятого круга по данте. петли свистяще поскрипывают. - опять ты. - в-вы с-сами ск-казали! - билл начинает закипать, но мужчина отступает, пропуская его внутрь. денбро вертит головой, стягивая кроссовки пяткой о пятку, ставит их с чужой парой туфлей. пол неприятно холодный, центральное отопление в кламаре плачевнее детского труда в среднеазиатских странах на текстильных фабриках. пальто приходится повесить поверх чужого на единственный гвоздь, торчавший в стене иезуитским колом. выцветшие обои в мелкий зелёный цветочек, одноместная кровать с тяжёлым покрывалом, просевший стол, полусгнившие книги и бумажки в свободном углу около балкона. это печальнее, чем une tragédie. - говори. - к-как вас зов-вут? - по-французски, mon chéri. je m'appelle robert gray. роберт грей садится в кресло, смотря в чужую тетрадку и мелко царапая буквы на весу. билл не мечтает быть учителем, но протягивает ладонь к стопке чужих работ, получая ручкой по кисти. - je dois attendre longtemps? денбро хочет огрызнуться. он приехал в кламар, сменяя монотонные ветки метро не для того, чтобы платно слушать дерьмо в свой адрес. ожидать от грея нежного обращения с учетом того, что раздраженная ассоциальность - часть его характера, абсурдно. ты оказался здесь импульсивно-абстрактно, по стечению обстоятельств. - вы отвратит-тельный уч-читель. - и тем не менее, дети все еще посещают мои уроки и не жалуются мамочкам. - з-запуг-гали их, вы похож-жи на псих-ха, сид-дящего на таб-блетках. - а ты не только похож, но и являешься псевдолиберальным американским демократом. самое худшее по списку перед наци, mon cher. - в-ваши сл-лова не л-лучше. - je ne te comprends pas, parle-moi en français. однажды британские ученые сделали вывод, что в ссорах на чужом языке ты ведешь себя более сдержанно и четче структурируешь сказанные тобой агрессивные словечки. билл хочет сказать ему многое, но разве он мог? le paradoxe. он возвращается домой на предпоследнем рейсе метро до общежития. беднее на четыре евро, без учета проезда, с больным наговорившимся горлом и липким привкусом пыли и сигарет во рту. роберт грей олицетворял своим существованием жалкую бедность и сломленность перед жизнью с шестом в руке. с тобой он перится да кусается, а сам живет в бедном районе, курит дешевые сигареты и крадет прозак. учителям платят не так много, чтобы хватило на поездку до венеции, не так много, чтобы снимать однокомнатную квартиру с узкой кухней и балконом, с которого можно спрыгнуть на потрескавшуюся крышу. потом роберт протягивает ему чью-то тетрадь, говорит, мол, исправляй, давай. подначивает, мол, знает ли американец французский лучше, чем ливийский эмигрант восьмилетнего возраста. хрипит тихое радио, передающее об очередном конгрессе, непогоде в дании и беспорядках в камбодже. - читай вслух. роберт закуривает в квартире, уходит на узкую кухню. семь квадратных метров ни о чем, когда ты с соседнего континента. плита газовая, пахнет дешевым едким определителем избыточной утечки и свистит чайник. - tu seras le café? - это входит в стоимость урока? - je t'avais dit que t'étais un putain d'américain. у кружки потрескавшиеся края. лак на керамике пожелтел, въелся в сколотые выступы. кофе был без сахара, крепкий и горячий. грей поправляет высокий воротник растянутого серого свитера. такой уют должен происходить в семейных квартирках, забитых в сердцах домов. - ты проверил? - oui. грей исключает английский на девяносто процентов, не позволяя использовать по большей части нахождения в его квартире. билл приходит к нему дважды в неделю, экономя на уличном кофе и покупке сахарных штруделей. он не помогает обездоленным и нуждающимся, просто использует свой шанс. и смотрит, как с каждым его приходом количество таблеток в блистере уменьшается в геометрической прогрессии. в декабре денбро безвылазно надевает идиотский свитер с сантой, оставляет лужи от ботинок в коридоре грея, думает, что, зачем вообще продолжает сюда ходить, хотя не может не отрицать, что теперь у него легкий французский отблеск на английских словечках. билл пересказывает лекцию про ремарка под радио, хрипевшее уже по девятому кругу "we wish you a merry xmas" и редкие поправления роберта, проверявшего чьи-то детские эссе. через полчаса билл выходит к нему на балкон, ежится. здесь узко и неудобно, железные прутья покрылись нещадной коррозией. они упирают друг друга плечами. - почему ты решил стать учителем? это не особо делает тебя счастливым. не особо делает тебя счастливым это промерзшая квартира, что окна полностью обледенели, воровство прозака с полок разных аптек - главное не появляться в одной чаще, чем в месяц, запавшие глаза и избыток ассоциальной агрессии. грей курит, стряхивает пепел вниз, пачкая серебристый снег, лениво поворачивает голову. - хотел быть актером, театралом, семья не оценила, - говорит, словно читает погоду в париже на неделю вперед. - подался в академию изящных искусств, вылетел, недоучившись до второго курса. а "дома" меня не ждали. перепоступил, где точно возьмут. говорит, словно выносит судебный вердикт перед детоубийцей и растлителем новорожденных. билл пожимает плечами. у него заканчивался первый семестр, через полгода обратно домой. жизнь прорезинено тянулась, принося бесконечную головную боль. - н-не х-хочу говор-рить, чт-то мн-не жаль. пр-росто пар-ршиво. роберт пожимает плечами в ответ, зимой рано темнеет. фонари горят тускло, меркло отсвечивают в замыленных окнах кламара, нужно возвращаться домой. билл думает, что находится здесь он привык больше, чем в небрежной, но теплой комнате общежития. нужно возвращаться нужно возвращаться нужно возвращаться. билл надевает тяжелую зимнюю куртку, обматывает шею шарфом, смотрит сонно на грея, держащего в руке холодную кружку кофе. - au revoir. в коридоре пахло капустой и мазью лыжной. денбро шаркает ботинками, думает, что осталось немного денег, думает, что он не платит роберту уже вторую неделю, но он тактично молчит, тактично курит, тактично варит кофе, тактично поправляет тоновое произношение. холод на улице опаляет лицо сильнее, чем там, когда вы стояли на балконе. нужно будет что-то купить к рождеству. если и что-то оседало в легких, помимо пассивного табачного дыма, то гребаный роберт грей. после первых экзаменов билл топчется у облепленных витрин, думает, что мог ошибиться, рассуждая в зачетном эссе насчет стенбейка и кафки, думает, что нужно позвонить родителям в америку. а сердце бьется, словно подстреленная птица, рвется о грудную клетку, мечется. денбро думает, что так умирают случайные прохожие, так случается инсульт, инфаркт, разрыв миокарда. потом это ласково назовут l'amour, но сейчас он сжимает вязанные варежки, еще пахнущие фабричной отшлифовкой. с дурацкими оленями, дурацким мехом, дурацкими маленькими помпонами на тыльной стороне ладони. у грея не было телефона, билл не знал, в какой школе работал мужчина. увидеться две недели как-то не получалось. денбро обрывает в парке еловую ветку, нелепо улыбается, зализывая потрескавшиеся губы, садится на предпоследний рейс электрички в метро, прыгая с одной ветки на другую, вслушивается в стук колес, бьющийся воздух о бочины вагона. вечер двадцать пятого должен был быть неплохим. в его окне меркло горит свет от лампы. билл немногим теряет решительность, медленно поднимается по коридору, ступая носками ботинок, облепленных снегом. пахло капустой, мазью лыжной и немного хвоей. грей открывает лишь через две минуты после стука. и за все это время денбро надеется, что он не собрался умереть от голода, передозировки прозаком и обезболивающими. на нем тяжелый зеленый свитер, выцепленный черт знает с какого секонда и зашитый во всех порванных петлях собственными руками. жалость больше не щемила сердце. - ты сегодня совсем поздно. - pard-don-ne, - билл давит нелепую улыбку, заходя в чужую квартиру, стягивая ботинки пяткой о пятку, кидая грузную куртку на пол. один гвоздь на двоих это мало. денбро шаркает скользкими носками до кухни, наполняет одну из трех кружек водой, ставит ветку ели. думает, что выглядит нелепо, смешно, но неплохо. переносит на стол роберта, двигая аккуратные стопки тетрадей. наверняка с пробными письмами санте. - сд-дел-лай коф-фе. - tu te comportes comme un enfant. билл не вслушивается, билл включает радио, перелистывает на станцию со старым джазом. он никогда не видел, чтобы роберт готовил что-то помимо кофе, словно на его кухне нет ничего, кроме южноамериканских зерен. наверное, стоило что-то купить. у него оставалось с собой в рюкзаке десять евро. - я в-вернусь с-сейчас. сейчас это пятнадцать минут и морозные щеки, потраченные семь евро, вязанка апельсинов и пачка овсяных печеньев. это так же по-дурацки, как и все, что ты делаешь, как и то, что ты облил его осенью кофе в метро, как и то, что ты стоял с ним на остановке, нервно ругаясь, как и то, что ты появляешься здесь уже третий месяц и не понимаешь, глупенький, что происходит. в комнате пахнет сигаретами, пылью, елью и цитрусами, вы молча сидите на полу, стянув с кровати тяжелое грубое покрывало, чтобы унять этот холод. и все это становится словно домом вдали от америки, вдали от беспорядочной комнатки в общежитии. билл перенимает сигарету из чужих рук, закуривая впервые. - это называется baiser indirect. билл нелепо хмурится, закашливается, словно выблюет сейчас все свое нутро. случалось и хуже. или случится, когда он склоняет сонно голову на чужое плечо. роберт должен был сказать ему, что метро уже не работает, а последний рейс из кламара ушел пять минут назад, но он допивает свой кофе и кладет ладонь на чужую талию, судорожно трясуще сжимая пальцы. он никогда не волнуется, билл просто уверен, что грей умирает от вымывания кальция, зачатков рака гортани и мерзлого сердечного холода. - я х-хоч-чу ещ-ще. - кофе? - н-нет. снег падал за окном, кто-то смеялся, освещая улицы бенгальскими огнями, гремели фейерверки, должно быть, уже полночь, часы на руке роберта тикают мертвецки тихо, словно комната стала вакуумом, отделяемым от всего остального мира. билл денбро тыкается губами в чужую щеку, говоря: - я нен-навиж-жу теб-бя. - j-je t'aim-me. - j-je, пол вымерзлый, словно после вечной мерзлоты палеозойской эры. роберт небрежный, кусающийся, целует дурацки-больно, что все зажившие ссадинки на губах трескаются и начинают кровить, лижет шею зверем покорным. температура внутри помещения не поднимается выше тринадцати градусов по цельсию, но биллу денбро кажется, словно он переместился на миллиарды лет вперед, когда солнце начало увеличиваться в размерах и поглощало землю своей раскаленной плотью. на кровати узко, но ютятся друг на друге, вздыхают сбито. после такого должно быть стыдно смотреть в глаза, но завтрашнее утро начнётся с того, что закончится кофе и придется зайцем бегать по веткам метро, пока не поймает полиция, охотившаяся за его восьмьюдесятью центами. бывало и хуже. это называется вроде как любовники. по крайней мере, это нечто ближе, чем было осенью. они стоят в оледеневшей телефонной будке. грей опускает монету на обглоданной нитке, пока билл волнительно лепечет с мамочкой, работавшей на другом конце земли. денбро не расскажет ей про то, во что превращаются уроки французского. он ничего больше ей не расскажет. это называется вроде как любовники, но они не ходят на свидания. лишь иногда билли бывает в школе, где преподаёт грей, ждет его в фойе или проскальзывает мимо холла. роберт ведет французский язык и литературу в начальных и средних классах, дети обворожительно цепляются за его ноги, много-много лепечут своим беглым диалектом. и он всегда им улыбается, словно надевая другую личину. словно съедая не пять таблеток прозака за раз, а двадцать. это не зависимость, но прекратить как-то сложно. нужно беспокоиться, что однажды что-то пойдет не так, но роберт не похож на слащавого депрессивного мальчика, которому лишь бы выжрать да побольше. держится хорошим малым. или делает вид. ты не знаешь, что на уме у дикой уличной псины с заплывшими глазами, ты не знаешь, что на уме у роберта грея, олицетворявшего всех похороненных еврейских собак. билл должен думать, что то, что происходит есть немного ненормальное. но они сидят вдвоем на крыше, мужчина опять курит. денбро тогда произносит: - в м-мае зак-канчивается мой учеб-бный сем-местр, я вер-рнусь в ам-мерику. - хорошо. холоднее не становится. весна в париже красивая. пахнет хлебом, зеленью, даже трамваи скрипят по-особому. пешком они обходят весь кламар, думают, что нужно сделать фотографию около нотрдам-де-пари, одолжив чью-нибудь полароидную камеру. две фотки выходят слегка дурацкими, смазанными, нелепыми. на задней стороне они пишут имена друг друга, оставляют на память, чтобы после мая что-то осталось. денбро обещает, что постарается попасть еще на поток программы по обмену, хотя бы на семестр, обещает слать письма, посылки, дает свой домашний номер. неловко кусает губы при этом, мнет пальцы до хруста. печаль кусала за ребра внутри. но все влюбленные верили, что они вместе от начала и до конца. самолет пролетает над куском кламара. роберт курит на балконе, смотрит вслед хвосту, думает, что именно такие рейсы и разбиваются посреди атлантического океана, но по новостям не передают ничего, кроме погоды, военных действий в афганистане, забастовок в индии. сначала как-то болтается по часу каждый день, шлются письма, роберт пишет их мелким почерком на черновых листах из его класса, приходят даже посылки. прозака становится в два раза больше. билл постоянно лепечет, говорит что-то про свою америку, друзей, восточные ветра и муссоны. грею остается лишь кивать, мерзло стоя в телефонной будке, чувствуя, как отнимаются его пальцы, как вымерзает что-то внутри грудины. второй раз на программу по обмену денбро не попадает. и звонков становится как-то меньше, письма реже и суше. их фотография висит на стенке, приклеенная на скотч. грей выдавливает улыбку, после которой нормальные люди плачут, но он выпил слишком много обезболивающих и прозака, чтобы сделать что-то подобное. бывало и хуже. они не звонили друг другу уже больше месяца, у роберта заканчивались деньги, росли налоги на жилье. последнее письмо было в октябре. в дурацких рождественских фильмах влюбленные срываются ради друг друга с разных концов света, но роберт всего лишь стоит посреди ночи в телефонной будке, бросая последний евро в автомат и набирая короткий номер. легкие неприятно сжимает, словно жгутом. телефонный автоответчик выдает безжизненное: данного номера не существует