ask a question

Новая детская площадка с разноцветными горками в форме диких зверей, высокими качелями и длинными турниками семилетнему Сынчолю не нравится. Гораздо больше он привык к своей потрепанной облупившейся горке возле старого дома за городом. Даже не смотря на то, что песка в старой песочнице меньше, чем в новой, а развлечений явно маловато для целой улицы таких же неугомонных непосед, как маленький Чхве, жаловаться маме он не устает сутки напролет. Она только качает головой на все его недовольства и отправляет поиграть с детьми во дворе, потому что «мне надо работать, зайчик». Слово «работа» и все производные Сынчоль презирает всем своим маленьким, не знающим до этого момента ненависти сердцем. Потому что именно из-за злосчастной работы отец решил переехать из уютного спокойного пригорода в столицу, оставляя позади не только их первый дом, но и всю прежнюю жизнь, которой его сын, между прочим, очень дорожил. Родители только умилялись и посмеивались, когда Сынчоль уговаривал их оставить его жить одного в большом частном доме. Он готов был самостоятельно делать всю ту нудную работу вроде мытья полов и посуды, стирки и глажки, если бы ему только позволили остаться с друзьями, в привычном и родном мире, где добраться до дома бабушки и деда можно было, всего лишь перебежав узкую дорогу. Разумеется, взрослым идея казалась абсурдной, поэтому Сынчоль хлюпал носом на заднем сидении всю поездку, обставленный с обеих сторон коробками с ненужным барахлом. А потом еще три часа ходил, надувшись как мышь на крупу, заставляя маму по три раза повторять, что пора за стол. Когда он увидел, что в новой квартире есть гигантский компьютер и приставка, обижаться дальше стало скучно, и он подумал что три часа игнорирования и хлюпанья носом на заднем сидении достаточно для того, чтобы родителей мучила совесть ночью. В итоге всё, разумеется, оказалось не так плохо, как надумал себе Сынчоль с самого начала. Квартира ему нравилась, и хотя она была заметно меньше их старого дома, тесно им не было, а удобная планировка и новомодный ремонт лишь прибавляли ей плюсов. На подготовке к школе Сынчолю тоже было интересно: там все детки были такие же растерянные, как и он, так что легко можно было завести друзей и нажить врагов, чтобы было увлекательнее идти в первый класс. Оставалась одна нерешенная проблема, которую юный Чхве предпочитал игнорировать, засиживаясь дома за приставкой. Во дворе он по-прежнему чувствовал себя чужаком. Все дети уже давно знали друг друга и разбились по компаниям, а влезать в чужие разговоры и игры Сынчолю не позволяла гордость, поэтому он вечно ждал, пока его куда-нибудь позовут. Но местные с подозрением относились к конкурентоспособному новичку и разве что на прочность не проверяли. Нет, задирать его никто не решался, но и на открытое предложение дружбы никто не шел, так что Сынчолю было проще поиграть с детьми на подготовительных курсах, а вечером отсидеться дома, даже не смотря на настоятельные мамины просьбы «пойти подышать воздухом». Наверное, он так бы и остался затворником, пока не пошел в первый класс, но во дворе неожиданно что-то резко изменилось – появилось новое лицо. Очень красивое, улыбчивое и в дорогой джинсовой курточке, в которой нельзя было валяться в песке. Лицо звали Джонхан. Именно это выяснил Сынчоль, буквально подлетев к новенькому в первый же день его появления. Тот, очевидно, от дефицита общения не страдал, потому что на контакт шел гораздо быстрее и проще конкурентоспособного Чхве. Однако это не помешало Сынчолю углядеть в нем своего будущего друга. Рассуждения его были довольно простыми, но не лишенными логики, даже не смотря на юный возраст: они оба новенькие во дворе и оба еще не успели завести друзей, так почему бы не быть новенькими вместе? В конце концов, обыгрывать самого себя в приставку с каждым днем становилось все более скучно. Стоило только миловидному знакомому приветливо пожать протянутую руку, Сынчоль тут же поспешил поинтересоваться, сколько ему лет. Они оказались одногодками, и Джонхан наотрез отказался звать его хёном даже с обезоруживающей разницей в два месяца. Потерять своего первого и единственного друга во дворе Чхве не мог, поэтому скрепя зубами согласился на обращения по имени и бег наперегонки до качелей.

***

– Неси печенье, – светясь от превосходства, заявил Джонхан, откладывая приставку. Пять минут назад они поспорили (снова) на право Сынчоля называться хеном в случае победы одного и на пачку жутко дорогих и вкусных печений, которые маме Чхве подарили на работе, в случае победы второго. Они дружили целых два месяца, и Сынчоль считал, что уже можно всем подряд говорить, что Джонхан его лучший друг. Младший оказался на удивление коммуникабельным и за это время успел перезнакомить Чхве со всем двором и не только, постоянно впутывая их в игры в салки и прятки. Сынчоль боялся, что Джонхан заведет себе кучу других лучших друзей, и он останется один, но текли недели за неделями, а Юн все больше предпочитал общество своего первого хена мальчишкам возле дома. Единственное, что оказалось неожиданно неприятным, так это настойчивое желание Джонхана выставить Сынчоля в дурном (читать как в не превосходном свете) свете. Он не звал его хеном, хитро щурил глаза, словно сам был старше, никогда не поддавался, а теперь вот снова выиграл в приставку! Такой наглости терпеть дальше было нельзя, но драться мама не разрешила, а в довесок Джонхан не хило пинал футбольный мяч в ворота, поэтому Сынчоль только зло откинул приставку в сторону и категорично остался сидеть на месте. Подобное упрямство у Юна не вызвало ничего кроме смеха, поэтому он сам умчался на кухню, а потом еще десять минут с удивительно садистским для семилетнего удовольствием поедал свой приз. Однако последнее печенье отдал Сынчолю, как и все последние ягоды, яблоки и порции мороженого, от которого в горле чесалось по ночам в преддверии ангины. И за это Сынчоль своего друга очень любил.

***

Их первая ночевка состоялась в предпоследний день лета, когда до школы оставалось всего ничего, а в воздухе уже отчетливо ощущалась осенняя прохлада. Мама постелила им в комнате Сынчоля на полу, дала фонарики и простыни, чтобы интереснее было рассказывать страшилки, и вазочку с мармеладом и ирисом. Джонхан притащил гигантскую бутылку колы и комиксы, а в полночь зарядил дождь. В памяти взрослого Сынчоля это воспоминание осталось одним из самых ярких моментов из детства: уж очень отчетливо он помнил необычно красивое лицо Джонхана в свете молнии, вкус ириса на языке и чужое тепло. Спать интереснее оказалось на одном футоне: так можно было постоянно неконтролируемо смеяться и было удобнее играть в правду или действие.

***

В школе без Джонхана оказалось неожиданно сложно даже с новоприобретенными знакомыми и старыми приятелями с подготовки. Они все еще виделись по вечерам, а через год им купили телефоны, и общаться стало еще проще, но после круглосуточного пребывания вдвоем столкнуться с миром, эпицентром которого был не Джонхан, оказалось проблематично. Отец вечно с серьезным видом пугал Сынчоля, что это у него еще не начались экзамены и средняя школа – там-то точно будет не до посиделок с друзьями. Сынчоля это неожиданно разозлило. Стало вдруг ясно, что отец считает их общение чем-то временным, обычным, менее достойной проблемой, чем его завалы в офисе, например. А мама только сказала, что если Сынчоль захочет, то сможет все успевать, главное – хорошо постараться. – Моя мама тоже говорит, что главное – хорошо сдать экзамены, – сказал Джонхан, пока они сидели на лавке возле подъезда и допивали одну бутылку фанты на двоих. Химозная смесь оставляла на губах покалывающие пузырьки и нежно-оранжевую полоску на коже. – Мы еще только во втором классе, – возмущался Сынчоль, утирая тыльной стороной ладони рот. Он не стал говорить, что боится вовсе не экзаменов, а того, что Джонхану покажется интереснее с другими ребятами из школы и через время они действительно отдалятся. Он даже готов был всегда проигрывать в приставку, только бы Джонхан остался. Одиночества бояться не имело смысла, а вот отсутствие друга рядом казалось пугающим. – Не переживай, мы обязательно что-нибудь придумаем, – успокоил его Юн и отправил пластиковую бутылку в полет до урны. Сынчоль очень хотел ему поверить.

***

В итоге старшая школа действительно встретила их повышенной нагрузкой, но абсолютно другим восприятием мира. Да, времени стало меньше, но Сынчоль научился правильно сокращать его: меньше времени для домашки или для шатания с Джонханом и Мингю по заброшкам? Меньше времени для посещения уроков или новой игры? Меньше времени для написания реферата по физике или похода в кино? Зависело от настроения. У Джонхана отросли волосы и появилось действительно много новых друзей. Некоторые из них Сынчолю нравились, и он никогда не отказывался проводить с ними время, некоторые – нет, и тогда он сразу же сообщал об этом Юну, но никогда не настаивал на прекращении общения. Ему было достаточно того, что Джонхан прислушивался и приглядывался, и хотя Сынчоль терпеть не мог ошибаться и проигрывать, больше был рад, когда оказывался не прав в подобных ситуациях – наличие рядом с Джонханом личностей сомнительного характера его напрягало. Сам Сынчоль к своему окружению подходил более внимательно. Некоторые ребята из его далекого класса подготовки до сих пор оставались где-то поблизости, других он встретил в музыкальном клубе или школе. Приличную часть из них составляли девушки. Сынчолю внимание нравилось, но заводить длительные отношения он не горел желанием – приходилось бы постоянно кому-то потакать и быть ответственным за другого человека, отменять планы и подстраивать под свою подружку, а еще, без сомнения, выяснять отношения. Мама мечтательно говорила о том, что Чхве просто не встретил ту единственную, отец – что сейчас не время думать о девушках, а сам Сынчоль в это время чаще всего придумывал, куда бы им пойти с Джонханом, чтобы точно было жутко интересно.

***

Счастье в Раю вечно длиться не могло, как и слишком уж спокойные отношения Сынчоля и Джонхана в последнее время. Раньше они хотя бы могли повздорить из-за нового фильма или музыки, а те две недели уживались «душа в душу». И Сынчолю бы следовало догадаться, что это лишь затишье перед бурей. – Ты это специально? – однажды зло спросил его Джонхан, когда они возвращались домой вдвоем после посиделок у Сынгвана. Он притащил кучу своих друзей, с половиной из которых Джонхан каким-то образом оказался знаком. Среди них нашелся подозрительный тип, который к Юну откровенно лип и подозрительно долго и преданно заглядывал тому в глаза. Сынчоль, как и всегда, сказал об этом другу, стоило им оказаться на пустой, обдуваемой зябким ветром улице. А Хан неожиданно разозлился. – Что? – опешив, спросил Чхве, не сразу понимая, чем возмущен друг. – С чего это ты себе выдумал, что можешь решать, кто хороший, а кто плохой? С тем не дружи, с тем дружи, вечно тебе хочется все контролировать и быть в центре внимания. А я, может, хочу с ним общаться и буду, – Джонхан явно злился, и Сынчоль подсознательно начал заводиться, отвечая агрессией на агрессию. – Я пытаюсь помочь, – огрызнулся Чхве, – ты же со всеми подряд у нас дружбу водишь, стоит только с тобой поздороваться, так сразу в бэст френдс форева записываешь. – А ты мне проходу не даешь со своими советами! – взорвался Джонхан. Он никогда так зло не разговаривал с Сынчолем, и уязвленная гордость моментально дала о себе знать – захотелось бросить слово побольнее. Юн его отталкивал, и внутри неприятно ныло. – Сам-то еще, наверное, не целовался ни разу, а в мои отношения лезешь с завидной периодичностью. – Тебе-то откуда знать, целовался я или нет?! – взвился Сынчоль. – Я, может, уже полгорода перецеловал, а ты ни сном ни духом, потому что за тобой вечно таскаются эти мерзковатого вида утырки. – Так я тебе и поверил, – зло улыбнулся Джонхан, и внутри поднялась новая волна ярости. – Я, конечно, знал, что ты мастер навыдумывать себе несуществующих титулов, но не до такой же степени. Сынчоль отдалённо начал понимать, что Юн пытался давить на его гордость – вот уж где действительно зарыт гвоздь. Попробуй ковырни, и Сынчоль из штанов выпрыгнет, чтобы доказать, что он лучший в чем бы то ни было. Мысли он рациональнее, осознал бы, что Джонхан преследует очевидную цель, но в порыве злости ни о чем разумном не думалось. – До какой еще степени? – прорычал Чхве, уже ожидая полного душевного раздрая после этого разговора. – Сам догадаешься или подсказать? Полгорода он перецеловал, может, еще и фото каждой своей подружки сделал? Или чем доказывать будешь? Джонхан открыто брал его на слабо, и Сынчоль не знал, на кого больше злился – на Юна за его обидную провокацию или на себя за то, что откровенно велся? – Ну, ты сам напросился, – вдруг холодно бросил Чхве и в два шага преодолел разделяющее их расстояние. Губы Джонхана до сих пот отдавали их любимыми ирисками из детства – и как он только умудрился зажевать их у Сынгвана дома? Несколько секунд Хан стоял неподвижно, и Сынчоль бы легко понял замешательство друга, если бы не ослепляющее желание доказать превосходство. Лишь когда чужие губы неуверенно задвигались в ответ, Чхве понял, что вот-вот переусердствует и встреча утечет вообще в другое русло и непонятно чем кончится. Пора было сбавлять обороты и заканчивать это нелепое выяснение отношений, но тело жило своей жизнью: оно по какой-то причине нашло губы Джонхана невероятно мягкими и сладкими, а запах уютным и родным. Этот поцелуй очевидно обесценивал все его предыдущие опыты. В последний раз пройдясь языком по нижней губе, Сынчоль медленно отстранился, перебирая в пальцах чужие отросшие волосы. – Веришь? – спросил он шепотом, потому что испарившаяся злость лишила голоса всей уверенности. Джонхан как-то отстраненно кивнул, а в глазах блеснуло что-то отдаленно похожее на разочарование, словно он ожидал получить другой вопрос и дать другой ответ. Домой они шли молча.

***

После случившегося не разговаривать казалось естественным. Естественным для ситуации, разумеется, а не для Сынчоля. Потому что он вот-вот готов был на стенку лезть от нехватки джонханоцитов в крови. Позвонить или написать было попросту страшно, если, конечно, Джонхана каждый день не целовали взасос лучшие друзья, чтобы поделиться опытом. А видеться возле дома или в общей компании стало проблематично – Джонхан перестал баловать друзей своим присутствием. Мингю утверждал, что тот наверняка готовится к выпускным экзаменам, а они тут так и просидят до конца года, занятые непонятно чем, а потом будут локти кусать. Менять он ничего не собирался, но на нервы капал с завидной периодичностью, а потом все-таки выпросил у Сынчоля, что случилось после посиделок у Сынгвана. Держать все в себе было сложно, а поговорить с кем-то о подобном казалось странным, так что настойчивость Мингю дала свои плоды, и Сынчоль раскололся. Ким несколько секунд меланхолично смотрел в небо, а затем безапелляционно заявил: – Ты придурок. Сынчоль опешил. Он, конечно, не очень умно поступил, но так открыто выставлять его виноватым после поведения Джонхана было как минимум несправедливо. Ошибочно истолковав его ошарашенное молчание, Мингю продолжил: – Сам говоришь, что Джонхан тебя спровоцировал, а потом удивляешься своему же поступку. Ты не думаешь, что просто хотел его поцеловать? А он – чтобы его поцеловал ты. Обычно люди не бросаются с крыши на слабо. И лучших друзей тоже не целуют. Все вдруг стало удивительно просто.

***

До подъезда Джонхана Сынчоль бежал, подгоняемый ветром и бабушкой на улице, у которой он случайно задел пакет в спешке. Несколько раз настойчиво пробарабанив в дверь, он, наконец, дождался сонного ворчания и шагов по ту сторону. Юн оказался на пороге неожиданно новым: в растянутой майке, домашних штанах и с волнистыми обесцвеченными волосами до скул. Сынчоль отчетливо вспомнил, как любил играться с ними, пока Джонхан еще мирно посапывал в подушку утром, если они спали на общем футоне. – Я хочу задать другой вопрос, – пытаясь отдышаться, прохрипел Сынчоль, наблюдая за шоком в чужих глазах. – Ты ведь хочешь, чтобы я тебя поцеловал? Джонхан несколько минут непроницаемо сканировал его взглядом, а Сынчоль медленно умирал внутри, вдруг остро осознавая, что дальнейшее существование станет как минимум бессмысленным в случае отказа. – Всю оставшуюся жизнь, – наконец, ответил Юн, растягивая губы в привычной улыбке, и шагнул навстречу родным рукам.