Пустая кукла

      Темная ночь, темная комната. Лишь огоньки за окном освещают ее, отбрасывая на стены свои причудливые тени. И вроде бы так тихо. Тишина прерывается звуком города от приоткрытого окна, а немного прохладная температура заставляет тело покрываться мурашками. Невероятно свежий воздух. Да, свежий. А комната тихая. Но воздуха не хватает в лёгких, а комната, возможно, вовсе и не тихая. Сердце бешено колотится, отдает громким стуком в виски. А в груди так больно... так неприятно, ужасающе страшно. Невероятное ощущение до самой глотки, пытающееся пробраться всхлипом сквозь рот. Будто тебя душат. Беспощадно душат, не давая вырваться. И ты пытаешься дышать во всю силу лёгких, но воздуха мало. Невероятно мало. Так мало, что можно задохнуться. Где-то внутри живота стягивают плоть. Цепляют ее когтями и неприятно шевелят своими острыми ножами; скручивают и натягивают, будто струну. В горле встал ком, из-за которого не можешь вымолвить ни слова, а в носу начало неприятно зудеть. И ты ничего не можешь сделать. Абсолютно. Ни пошевелиться, ни избавиться от ужасающего чувства, которое разрывает тебя на клочки. Которое постепенно опустошает тебя. Которое беспощадно давит и забирает все силы. И ты не можешь. Не можешь сбежать от этой тьмы. Ни шаг вперёд, ни даже назад. Ноги дрожат. Трясутся. Пальцы на руках подрагивают. А мысли... их много. Разных. Ужасных, страшных, болезненных и неприятных. И тех, от которых хочется выть. Но и в тоже время... их так мало. Вроде бы ты исчез, но ещё существуешь. Вроде бы ты думаешь, но оказывается ты пуст. А сбежать нельзя. Нельзя. Просто стоишь и дрожишь от страха. От осознания. От поступка и его принятия. Принятия, которого вовсе и не хочется принимать. Хочется отчаянно отрицать. Биться из последних сил. Кричать, выть, чтобы тебя услышали. Но никто не услышит. Да. Никто. Губы немного приоткрываются и что-то шепчут. Что-то странное и непонятное. Отрицательное. Наверное, да. Он и сам не понимает. И вроде бы чувство полного опустошения, убеждения в собственной смерти, но ты существуешь. И вроде бы ты сломался и должен быть выброшен как старая ненужная вещь, но ты стоишь. Стоишь и смотришь в одну точку, прямо как кукла. И... наверное, хочется плакать. Хочется плакать и плакать. Но ты не можешь. Ты не можешь заплакать! Не можешь... Он смотрит на тело. Тело, которое раньше дышало. Которое отдавало теплом, прямо как лучи солнца. Тело, которое чувствовало, которое было так ему дорого. И тело, которое вмиг потеряло все. И ведь что хуже: сломанный стержень внутри или потрёпанная плоть? И ведь не смог он дойти. Не смог. Прежде искренние, лучащиеся добротой карие глаза теперь пусты. Они просто стеклянные. Безэмоциональные. Ничего не выражающие. Только видны едва высохшие слезы. И ничего. Ничего больше. Только непонимание и отчаяние. Только губы, скривленные в обречённой улыбке. В улыбке, от которой нельзя оторваться. От которой нельзя отвернуться. Ведь тогда ты погубишь себя. Да-да-да. Все именно так. Улыбайся. Ты должен. Все ведь в порядке. Отвечай улыбкой на улыбку. Ты не должен отрываться. Ты должен смотреть. Смотри. Давай. На теле кровь. Прежде теплая кровь, которой стоило бы остаться в теле, вытекла на пол и стала холодной. А может уже и вовсе засохла. Вместо сердца – кроваво-темная дыра, которая не исчезнет. Как и у него самого. А загорелая кожа, что забирала тепло солнца, стала неестественно белой. Белой, как фарфор. Это... просто пустая оболочка? Словно огонь, который со временем тухнет. Но как же так... Солнце. Он был солнцем. А теперь... Теперь?! — Килл. — раздается сзади монотонный голос и он вздрагивает. Чужие руки ложатся ему на плечи, а прямо над ухом страшно-тихим (пожалуйста, прекрати!) шепотом раздается: — Смотри, Килл. Это сделал ты. Он вздрагивает и переводит взгляд на Гона. — О-о чем это ты? — с дрожью в голосе произносит он, а его кадык дёргается. — Ты ведь все понимаешь. Ты убил Гона... — О чем это ты?! Убил Гона? — отскакивает от стены нервный смех. — Какая глупость. Правда, Гон? — он находит взглядом лежащее тело и приседает на корточки, начиная тянуть руку друга на себя. — Вставай, Гон! Хватит притворяться. Вот умора, правда? Мертв... ха-ха. Вставай, Гон... Вставай... — его хватка ослабевает и тело с громким стуком падает на пол, растянувшись в неестественной позе. Киллуа вздрагивает и непонимающе смотрит: — Гон! Хватит притворяться! Встава... — Ты ведь и сам все понимаешь. — разносится над ухом монотонный шепот и Киллуа переводит взгляд на Иллуми. Этот взгляд... он полон страха и непонимания. Ужаса, сковывающего отчаяния и просьбой. Просьбой – не произносить ни слова. Просьбой – не разрушать его. А то он не сможет собрать себя по кусочкам. Не сможет. Хотя, это даже не просьба. Это мольба. Отчаянная мольба в глазах, при которой зудит в носу. Его губы поджаты в тонкую линию, а сам он медленно махает головой. — Килл, — все таким же монотонным голосом. — Нет. — его тело пробивает дрожь. — Ты ведь, — Иллуми приседает на корточки, чтобы быть на уровне его головы. — Нет! — ...Итак все знаешь. — Киллуа вздрагивает и у него мигом перехватывает дыхание. Знает? Он... убил... Гона?.. Нет, не правда! Но как... как он это сделал? Почему он это сделал? Неужели, Гон и вправду ему надоел? Что за чушь ты несёшь?! Что с с ним такое? Он... кто он такой? Он ли это вообще? Или все же это не он? Все же в нем сидит какой-то зверь, который сорвался с цепи? Что происходит? Почему... почему все так случилось? Он схватился за голову, зарываясь пальцами в волосы и с силой оттягивая их вниз. Я не убивал Гона! Почему?.. Не убивал! Почему он этого не помнит?! Этого не может быть. Он качает головой. Это сон. Просто кошмары, которые иногда ему снятся. Сейчас он проснется, а Гон с беспокойством посмотрит на него. С заботой, с дружелюбием. И заполнит его теплом. Да, все так и будет! Ну же, просыпайся! Киллуа опускается на колени перед телом Гона. Он дрожащей рукой дотрагивается до его щеки и резко отпрянывает. Холодная. Прямо как у мертвеца. Прямо как у разлагающегося трупа. На его глазах проступают горячие слезы, но ни одна слезинка не падает. Ни одна. Лишь стискивающее чувство, лишь рвущейся наружу рев. Лишь ком в горле. Он закрывает веки Гона и бережно кладет его голову к себе на колени. Он до скрежета сжимает зубы, прокусывая губы до крови. — Гон, прости меня. Гон, прости меня пожалуйста, Гон. — прижимая его лицо к груди и покачиваясь, судорожно шепчет он. И знает, что его не услышат. Знает, что от этого ничего не изменится. Что мертвых не вернуть. Что прощения не будет. Что Гон мертв. Мертв. Он мертв. Комнату наполняет отчаянный крик. Он кричит во всю силу лёгких, пытаясь погасить свою боль. Он кричит и кричит, не останавливаясь. Его глаза красные от лопнувших капилляр, а взгляд не может сосредоточиться на чем-то одном. В животе что-то начало скребсти. Будто в его тело засунули лезвие, и двинешься – превратишься в фарш. Будто в его животе завелись собаки, грызущие плоть. Будто больно бьют по груди молотом, сбивая дыхание. Будто застряла кость в горле. Будто... его порезали по кусочкам и старательно пытаются собрать, чтобы порезать ещё раз. Но потом он резко останавливается. Путает вдох с выдохом, судорожно хватает воздух. Он должен чувствовать боль. Он должен чувствовать. А иначе... простит ли его Гон? Иллуми нависает над Киллуа и монотонно произносит: — Килл, ты не должен иметь друзей, — все те же пугающие, больные слова. — Тебе не больно, Килл. Понимаешь? — каждое слово отчетливо отдается эхом в мозгу, заставляя зажмуриться. — Тогда, — смотрит он злыми глазами. — Почему мне так больно? — тихим тоном произносит он. По щеке наконец-то скатилась слеза. И не переставая они лились по щекам, падая на пол, а судорожные всхлипы вырывались из рта. Иллуми вновь приседает на корточки, но теперь кладет руку на голову Киллуа. Он с пугающе пустым взглядом растрепывает его волосы и говорит: — Не больно. — шепотом отдается где то далеко. И... он замирает. Тело вмиг становится ватным. Он будто... падает в небытие. Будто купается в мягких лучах солнца, плавает в облаках. Будто его нежно укутывают в одеяло. Так тепло. А голос все отдаляется. Глаза стают сонными, на просторах гуляет ветер. Голубое яркое небо, причудливые образы в облаках. А в животе... ...так приятно. Будто хочется рассмеяться. Так хорошо. Незабываемо. Будто спала тяжесть. Будто... он сейчас взлетит. Может... Может, не стоит волноваться? А? Волноваться? О чем? Киллуа непонимающе улыбается. О чем он волновался? О чем... он волновался? Ха-ха, что за шутка. Наверное, ни о чем. Точно, можно поспать. Можно... поспать. Пустые глаза смотрят в такие же пустые глаза Иллуми. Тот склоняется над ухом и спрашивает монотонным шепотом: — Не больно? Стеклянные, тёмно-синие глаза улавливают звук и отвечают: — Не больно.