Пять вещей, о которых Падме никогда не рассказывала Энакину

Первое Палпатину она не доверяла со времён блокады Набу. Нет, конечно, Палпатин был гордостью Набу, её бессменным сенатором, порой — наставником самой Падме (пусть и на расстоянии), и для своей планеты он всегда делал всё возможное. Она в это верила. И никогда не сомневалась ни в его действиях, ни в замыслах. И всё же… Это случилось не в тот момент, когда Палпатин убедил её предать главу Сената, который не сделал ничего плохого, лишь поддержал Набу — хотя воспоминание о том, какое в тот миг у Валорума было лицо, преследовало Падме до сих пор. И не тогда, когда от его «Я стану Канцлером» по спине прошёл мороз — хотя почему, она так до конца и не поняла. Просто пока Палпатин в Сенате делал всё возможное для своей планеты, он забыл про страдания её жителей. Он ведь верил в свою правоту, когда говорил Падме: «В данный момент нам придётся смириться с контролем Федерации». Именно это её в Палпатине и испугало. Но Энакину она об этом никогда не рассказывала. Потому что тот любил Палпатина почти как отца, узнай он о сомнениях Падме — наверняка рассердился бы. Впрочем, зря — она всегда была предана Канцлеру. Падме ценила особое внимание, которое Палпатин оказывал ей как в некотором роде своей подопечной — и Энакин знал об этом. Однако он всегда чересчур оберегал тех, кого любил — такова была его суть. Скажи Падме ему обо всём, попытайся хотя бы объяснить — он бы даже не понял, что она имеет в виду. Энакин никогда не видел за людьми планет. Второе Когда Падме была королевой Набу, о её правлении написали аллегорическую поэму, инструментальную тему и популярную песню. Всё это появилось через год после снятия блокады: на Набу тогда пышным цветом цвёл патриотизм и все без исключения боготворили «Спасительницу Народа». Поначалу Падме было лестно. Поэма была написана просто прекрасно — очевидно, работа была проделана огромная. Инструментал, который сочинил настоящий мастер, тут же западал в память. Но песня… Ну ладно, когда Падме услышала её в первый раз, песня ей понравилась. Даже в первые несколько раз. Артисты целых три минуты превозносили её достоинства и признавались ей в вечной любви. Было глупо и смешно — поначалу. Но потом песню взяли в ротацию набуанские станции — и она несколько месяцев звучала из каждого дома и спидера, от Тида до Ото Гунга. Каждый день. Примерно тридцать семь раз. Хотя Падме и была милостивой королевой, но в то же время — ещё подростком. И это всё её смущало. Как-то вернувшаяся из университета Сола, парочка её друзей и все пять наперсниц ходили за Падме по дому и что было сил фальшиво распевали «Милую королеву Амидалу». И покатывались со смеху, когда она краснела и начинала кричать на них. Конечно, её хотели всего лишь подразнить, но Падме никогда в жизни не чувствовала себя настолько… четырнадцатилетней. Однажды Энакин (у него тогда как раз выдался свободный день), как джедай-охранник, сопровождал её на благотворительный бал, который проходил дворце Тида, и по дороге из динамиков спидера понеслось знакомое вступление. Падме тут же вскочила с места и так настойчиво потребовала водителя выключить музыку, что Энакин даже спросил, что случилось. Она опустила между ними и водителем матовую перегородку и поцеловала мужа — чтобы ничего не объяснять. Третье Она считала Оби-Вана привлекательным. В первую их встречу Падме в него почти влюбилась — она тогда была подростком, а он падаваном. Это была всего лишь бессмысленная школьная влюблённость, Падме никогда и не рассчитывала на взаимность, потому что — ради всех богов! — ему было двадцать шесть, он был джедаем, а ей всего четырнадцать, она посвятила себя служению народу и большую часть времени носила церемониальный макияж. Она просто считала его милым, а его джедайскую проницательность — довольно сексуальной. Падме рассказала Энакину, что Оби-Ван вскружил голову всем наперсницам — и он рассмеялся. Она рассказала ему о своём первом поцелуе с Пало — и он нахмурился. Она даже рассказала ему, что за несколько месяцев до их воссоединения едва не переспала с незнакомцем — одна из давних наперсниц прилетела на Корсуант и уговорила Падме пойти в клуб инкогнито — потому что так устала ждать… Энакин тогда только поцеловал её. Но об этом, как бы невинно оно ни было, она ему рассказать не могла. Есть границы, которые лучше не переступать. Четвёртое Как-то раз ей показалось, что она беременна. Это случилось через несколько недель после происшествия с «синим призраком». В последний день на Набу Падме наконец снова стало лучше: они с мужем тогда на сутки заперлись в её спальне во дворце. А клонам Энакин сказал, что будет медитировать. Спустя четыре дня пришла запоздалая мысль, что ещё неизвестно, как сам вирус или вакцина от него может сказаться на контрацептиве. Следующие два дня Падме твердила себе, что нет, это совсем не тот случай. И это смутное чувство тошноты вызвано беспокойством. На семнадцатый день ей стало казаться, что у неё сводит живот. Будет такой скандал!.. Энакина точно выгонят из Ордена, а она сама лишится поста сенатора. Знакомые наверняка почувствовали, что её что-то тревожит. Во время работы в Сенате Падме не могла сосредоточиться, голова шла кругом от мыслей о возможных последствиях. Если всё-таки «да», то стоит ли скрывать? Кому можно довериться? Если на несколько месяцев взять отпуск и улететь домой или ещё куда, привлечёт ли это хоть какое-то внимание? А если отказаться от теста на мидихлорианы — будет ли это выглядеть подозрительно? Можно ли вообще отказаться от теста на мидихлорианы? Джедаи не смогут забрать ребёнка без согласия матери — ведь таковы же правила, верно? Не вскроется ли всё, если начнут копать глубже? Падме как раз взвешивала все за и против, думая, стоит ли купить тест самой, рискуя быть узнанной, или посвятить в дело одну из наперсниц и послать за тестом её — и тут, прямо перед собранием комитета, начались месячные. Остаток дня Падме провела так, будто сбросила с плеч огромный груз: во время принятия бюджета она глупо улыбалась, смеялась над ужасными шутками Орн Фри Таа… Но придя домой, заперлась в спальне и рыдала пока не заснула. В следующий приезд Энкина она обо всём этом и словом не обмолвилась. В конце концов, не о чем там было говорить. Пятое Когда Энакин сказал, что она умрёт родами, Падме ему поверила. Эта правда была похожа на смертельный диагноз. Всё могло произойти в больнице, а его слова могли быть приговором. Результат был тот же. В тот миг, когда Энакин сказал: «Мне снилась ты», — когда рассказал о своих видениях, таких же, какие были у него незадолго до гибели матери, Падме почувствовала, как в грудь холодом заполз страх и сжал сердце. Она вовсе не думала, что это «всего лишь сон» — нет, она понимала, что Энакин достаточно одарён, чтобы видеть разницу. Не думала, что «женщины на Корусанте не умирают родами» — она вообще не собиралась надолго задерживаться на Корусанте. Он мог бы сказать: «Тебе осталось жить всего три месяца», — она и тогда бы всего лишь ахнула в ответ. А что тут ещё скажешь? В такой-то ситуации? Как подобрать слова, когда лицом к лицу сталкиваешься с судьбой, которую не изменить? В тот миг у Падме голова пошла кругом. Она подумала, что ей всего двадцать семь. Подумала о своей матери и об отце, о сестре и племянниках. Подумала о работе, из-за которой не могла часто видеться с теми, кого любила, но которая, тем не менее, казалась очень важной. Подумала о войне, о Сенате и о Республике, и о том, как всё это сейчас балансирует на лезвии ножа. В какой галактике предстоит расти её ребёнку, если она, Падме, не сможет эту галактику защитить? Она подумала о своём ребёнке. Ребёнке, которого она так хотела, и который может даже не узнать её, или… Значит, ребёнок тоже умрёт? Но если со своей смертью Падме смирилась, едва прошептала это «ах», то мысли о той, другой смерти, были невыносимы. — А ребёнок? — тихо-тихо спросила она, погладив живот. Энакин ответил, что не знает. А если уж даже он не знал, значит, ещё оставалась надежда. И тогда Падме подошла к нему и сказала, что это был всего лишь сон. Сказала: «Женщины на Корусанте не умирают родами, Эни». И на какое-то время постаралась и сама в это поверить.