*
9 ноября 2019 г., 08:43
— Ну что, всё в силе? — Анна, закинув на стол длинные стройные ноги в обтягивающих чёрных брюках и откинувшись в кресле, бросила на подругу многозначительный взгляд, двинула бровью.
В своём кабинете она порой позволяла себе такие вольные позы, когда никто не видел. Равно как и небольшие нарушения делового дресс-кода вроде обтягивающих брюк, но жакеты всегда носила строгие. И чёрные водолазки а-ля Стив Джобс, к ним она питала некоторую слабость.
Сходство Анны с названной персоной довершали высокий лоб, форма носа, очки, короткая стрижка и внушительный рост. Она ограничивалась минимумом косметики (только брови и ресницы, помада — гигиеническая).
А вот Надя, её давняя приятельница, зашедшая к ней на работу и сидевшая сейчас на стуле перед столом, была её противоположностью — женственная блондинка с «голливудскими» локонами чуть ниже плеч и чувственным пухлым ртом, подчёркнутым винно-красной помадой. Покачивая ногой, обутой в глянцевый сапог на шпильке, она кивнула.
— Конечно, в силе! Разве можно пропустить наши осенние посиделки? С меня — тыквенный торт со сметанным кремом.
— Ну, как же без твоего фирменного блюда! — улыбнулась Анна уголком тонких губ.
— А твоя... гм, зазноба будет? — игриво мурлыкнула Надя, кокетливо облокотившись на стол и уютно расположив в ладони кругленький подбородок с ямочкой. В голубых глазах сияли весёлые искорки, вся её поза выражала жадное любопытство. Перед словом «зазноба» она сделала многозначительную паузу и мастерски стрельнула глазами: в верхний правый угол — в нижний левый — прямо на Анну.
Анна свою личную жизнь не афишировала, только подруге весьма сдержанно обмолвилась пару недель назад, что уже два месяца встречается с одной очаровательной девушкой. Счастье любит тишину, как говорится. Учитывая то, что до этого у Анны на любовном фронте три года стояло затишье, это было событие, достойное самого пристального внимания и сопереживания Наденьки.
Сама Надя была замужем, но порой у неё случались приключения с девушками. Нет, она не разбивала ничьи сердца, она встречалась только с теми, кого устраивали ни к чему не обязывающие отношения — как правило, недолгие, пока первые страсти не утихнут. Она любила яркие чувства и разнообразную, сочную интимную жизнь. Когда в делах сердечных у Анны воцарился тот унылый штиль, подруга, накатив бокал-другой коньячку, предложила дружеский секс — «а то у тебя такая физиономия постная, просто сил нет смотреть!» Анна ценила Надю, в трудные моменты подставлявшую ей плечо, но от такого предложения была в шоке. Они знали друг друга со школы — тот редкий случай, когда люди не теряют интерес друг к другу с годами. Так вышло, что не развела их судьба. Только Наде Анна поверяла свои сердечные тайны. Надя ещё ни разу не подвела, всегда держала свои обещания, хотя не все её взгляды на жизнь Анна разделяла, но им это не мешало. Надя уверяла, что секс дружбу не испортит, но Анна придерживалась другого мнения. Она немного опасалась, что отказом заденет женское самолюбие подруги, но Надя отнеслась к этому легко. Инцидент был исчерпан, и всё же Анна сделала выводы насчёт постной физиономии. Теперь она старалась носить на лице хотя бы намёк на улыбку, чтобы не давать повода к сочувствию и вопросам: «Ты чего такая грустная?»
Вообще одиночество Анну не тяготило, она была самодостаточным человеком. Просто разрыв четырёхлетних серьёзных отношений получился тяжёлым, года полтора ушло только на восстановление душевного равновесия, а следующие полтора она не ощущала потребности в том, «чтобы кто-то был рядом» (выражение Наденьки). Ей и так было неплохо. Но подругу отсутствие «движухи» в личной жизни тревожило — как в собственной, так и в жизнях окружающих. Поэтому она наносила пользу и причиняла добро — то и дело пыталась свести Анну с кем-то. Пару раз даже с собственными бывшими девушками.
«Ну а что такого? — говорила она, невинно хлопая ресницами и округляя незабудково-голубые, чистые глаза. — Они люди проверенные — мной лично, с плохим человеком я тебя точно знакомить не буду. Точно так же, как не буду советовать плохой магазин, врача или гостиницу, ну или плохую косметику». (К слову, именно Надя порекомендовала Анне её нынешнего гинеколога, прекрасного специалиста, ЛГБТ-френдли к тому же).
«Надь, я ценю твои усилия, спасибо тебе за беспокойство обо мне, но... не надо, — сказала Анна. — Правда не надо. Придёт время — и всё будет».
Надя надула пухлые губки.
«Ну я же как лучше для тебя хочу!»
«Я понимаю, — мягко сказала Анна. — И ценю это. Но не всегда одиночество — это плохо. Иногда оно необходимо. Просто такой жизненный период».
«Ну ладно, смотри сама. Главное, чтобы этот период не слишком затянулся», — вздохнула подруга и попытки сводничества оставила.
Вот что стояло за горящими глазами и по-кошачьи грациозной, исполненной живого любопытства и сочувствия позой Наденьки. Анна наконец-то с кем-то познакомилась сама!
— Да, я буду с Ладой, — сдержанно ответила Анна.
— Так значит, её Лада зовут, — тут же ухватилась за её слова Наденька. — Интересненько, интересненько!
— Интересненько ей, — хмыкнула Анна. — А сама? Одна будешь или с кем-то?
— Я тоже кое с кем познакомилась, — таинственно призналась подруга. — Такая, скажу я тебе, занятная особа! За всё свидание и двух слов не скажет, но мне с ней так... необычно! Не знаю даже, что меня в ней зацепило. Но жуть как хочется разгадать эту загадку!
Ещё на дружескую встречу обещали приехать Оля с Мариной — пара, с которой Анна общалась в интернете. Они виделись с Анной несколько раз, приезжали на праздники и в отпуск, и «осенние посиделки» в последние три года без них не обходились. Не то чтобы они всерьёз праздновали Хэллоуин, скорее, просто использовали его как повод для приятного времяпрепровождения и, конечно же, застолья. Итого на даче у Анны собирались встретиться шесть человек: сама хозяйка с Ладой, иногородние подруги и Наденька со своей загадочной знакомой.
*
Солнце лилось в окна сквозь запотевшие стёкла, трещали дрова в камине, а длинные пальцы белокурой девушки связывали жёлтые кленовые листья в гирлянды. Через каждые тридцать-сорок сантиметров вереницу листьев прерывала ярким пятном алая кисть рябины. Это была кропотливая работа, требовавшая усидчивости и большой сноровки, но пальцы проворно и ловко вязали звено за звеном, звено за звеном... Несколько готовых украшений уже висели вдоль стен. Девушка была одета в белый уютный свитер и длинную клетчатую юбку. Хрупкие запястья с голубыми жилками под кожей, золотистый плащ волос по спине, серёжки-капельки в трогательных розовых мочках ушей — чем не фея, чем не чаровница, создающая светлый домашний уют? Довершая волшебное впечатление, девушка ещё и напевала — негромко и мягко, но с хрустальной чистотой. В её горле будто серебряные бубенчики вперемешку с ледяными кристаллами перезванивались. При звуках её голоса в голову слушателя приходили мысли о горном ручье с холодной, свежей, сверкающей на солнце водой. Хлопнула дверца машины, и рукодельница лишь на миг прервала пение и бросила взгляд серовато-голубых ясных глаз в окно, но сквозь запотевшее стекло виднелись только расплывчатые пятна. Ловкие пальцы возобновили свой труд, а песенка заструилась дальше. Анна, в чёрном кожаном пиджаке и излюбленной водолазке, остановилась в дверях, прислонившись плечом к косяку. Её глаза за стёклами очков влюблённо сияли, а к груди она прижимала букет бордово-красных роз. С минуту она не смела двинуться с места и произнести хоть слово — любовалась и слушала. Из открытой двери потянуло пронзительно-свежим осенним холодом, кленовые листья заколыхались, девушка в белом свитере зябко повела плечами. — Ой, бррр... Анна спохватилась и закрыла за собой дверь. Стряхнув с себя очарованное оцепенение, она наконец подошла и протянула розы. Белокурая девушка зарыла в роскошные бутоны симпатичный носик и стрельнула поверх них смеющимся взглядом. О, эти девичьи ресницы!.. Кончик каждой из них кольнул сердце Анны крошечной Купидоновой стрелой. Хотелось изъясняться возвышенным и витиеватым слогом восемнадцатого века, но о нём у Анны имелись лишь самые смутные представления. — Спасибо, Ань! Красота какая, — проворковала девушка ласково, ставя розы в вазу. А Анна, окидывая взглядом украшения из листьев и рябины, проговорила: — Да ты мастерица на все руки, Лада. — Присоединяйся, — подмигнула та. — Боюсь, мои руки в этом плане — не из того места, — усмехнулась Анна. И принюхалась: — А чем это так вкусно пахнет? По дому распространялся сладкий аромат выпечки. — Ой, чуть не забыла! Кексы! — Лада светловолосым солнечным зайчиком метнулась на кухню. Анна неторопливо проследовала за ней, наслаждаясь каждым мгновением этого уюта и счастья. Лада вынула кексы из духовки и посыпала их сахарной пудрой. — Тыквенные, с апельсиновой цедрой, — пояснила она. На рабочей поверхности около плиты красовалась большая оранжевая тыква, уже выдолбленная изнутри. Её мякоть Лада, видимо, и пустила на кексы. — Будешь делать тыквенный фонарь? — поинтересовалась Анна, щёлкнув по круглому боку осеннего плода. — Может, ты рожицу в ней вырежешь? — предложила Лада. — А мне ещё осенние гирлянды доделать надо. — С размахом ты там затеяла, однако... — И Анна, скинув пиджак, взялась за нож. На кухонном столе, накрытый полотенцем и подушкой, ждал своего часа яблочный пирог — ещё одно произведение кулинарного искусства Лады, а полки буфета были заставлены рядами баночек с повидлом. Анна его очень любила, но не ела уже лет десять — со смерти бабушки. Лада светлой волшебницей ворвалась в её жизнь и управилась с урожаем яблок: пекла пироги, варила повидло и компот, гнала сок, даже поставила бродить домашний сидр. Откуда в ней, такой юной, столько умений? Анна диву давалась. Только сейчас она вдруг сообразила, что до сих пор не знает её точного возраста. Анна вырезала треугольнички глаз и носа, широко улыбающийся зубастый рот. Рожа получилась нелепая, кривоватая: один глаз выше другого, нос не по центру — без смеха не взглянешь. Ну ладно, сойдёт. Если поставить внутрь свечку, может, и по-другому смотреться будет в сумерках. — Нос — как у боксёра, — засмеялась Лада, увидев результат стараний Анны. — На сторону свёрнутый. — Да этот товарищ вообще стукнутый слегка, — самокритично хмыкнула та. — Вон, глаза поехали кто в лес, кто по дрова... Лада развешивала гирлянды со стремянки, и Анна не удержалась от соблазна — просунув руку под юбку, заскользила ладонью по тёплому бедру... — Если ты будешь меня щекотать, я упаду с лесенки! — отбрыкивалась девушка. Она белозубо хохотала, потом резко взвизгнула и рухнула в подставленные объятия Анны. Её, невысокую, лёгонькую и хрупкую, было нетрудно носить на руках и кружить, каковому занятию Анна и предалась с упоением. Смех Лады раскатывался по дому пригоршнями переливчатого бисера. — Счастье ты моё, — шептала Анна между поцелуями, и к её пальцам ласкался золотой шёлк волос Лады, скользя и опутывая. Объятия на диване прервал телефонный звонок: Надя спрашивала, не нужно ли захватить что-нибудь из спиртного. — Нет, выпивка — с нас, мы же договорились, — ответила Анна. Её будто из рая на землю вернули, выдернули из солнечного, осенне-уютного единения с Ладой. Та вспомнила, что не нарезала и не замариновала мясо для шашлыка, и устремилась на кухню, а Анна с задумчивой ленцой выгрузила из машины алкоголь — не сказать чтобы очень много, зато качественный и недешёвый. Она вышла в одной водолазке, и её охватил крепкий октябрьский холодок. Анна прищурилась на солнце, шагая по дорожке к дому. Отличный денёк — редкость в такую пору. Только бы погода не подвела и не испортилась к вечеру... Лада хлопотала, а Анну охватило созерцательное оцепенение. Накинув пиджак, она стояла на крыльце и не верила своему счастью. Чудесная, хоть и холодная погода, предвкушение встречи и уютного, дружеского застолья, любимая девушка на кухне — чего ещё желать? Она застыла в этом приятном ощущении, как семечко в куске древнего солнечного янтаря. Не хотелось из него выныривать. Из груди рвался глубокий, сладкий вздох: «Господи, хорошо-то как...» Она не удержалась и открыла баночку повидла. Лада следила за ней с ласковой усмешкой — искоса, через плечо, но нотаций на тему «не порть себе аппетит сладким» не заводила. Анна, истекая слюной, вонзила чайную ложку в густое сладкое лакомство — янтарное, полупрозрачное, с еле заметной ноткой корицы. Его можно было резать ножом, как мармелад, оно не вываливалось даже из перевёрнутой вверх дном банки и таяло во рту знакомым и любимым с детства вкусом. Вспомнилась бабушка, и к сладости добавилась тёплая, солоноватая нотка. — Господи, сто лет не ела! — Анна облизала ложечку и еле удержалась от безумного желания слопать всю банку за один присест. В четыре часа она приехала на вокзал — встретить Олю с Мариной и отвезти на дачу. Эти девушки были похожи: обе худые, с короткими стрижками, в джинсах. Если бы Анна не знала, что они — пара, решила бы, что это сёстры. В их самый первый приезд она не сразу запомнила, кто из них кто, даже конфуз случился: Анна перепутала и назвала Марину Олей. Этот случай они с тех пор вспоминали со смехом. Познакомились девушки, как это нередко происходит в наши дни, в интернете. Они сами были удивлены такому внешнему сходству. Несколько месяцев они общались в сети, ездили друг к другу в гости, а потом Марина переехала к Оле насовсем. Когда они переступили порог, в доме уже раздавался громкий Наденькин голос. Надя была женщина эффектная, любила находиться в центре внимания, поэтому даже её голос властно занимал собой пространство и разносился повсюду сорочьим стрекотом, на фоне которого голубиное воркование Лады еле слышалось. — Я, конечно, понимаю, что двум хозяйкам на кухне не место, но всё-таки позволь тебе помочь. Ничего, что я на «ты» перешла? — Да, разумеется, я не против... Пояснить, против чего именно она не возражала — обращения на «ты» или помощи на кухне, Лада не успела: вошли Анна и Марина с Олей. На столе уже красовался Наденькин фирменный торт, несколько потеснив собой яблочный пирог и прочие угощения. — Ань, привет! Оленька, Мариша, сколько лет, сколько зим! Рада вас видеть, девчонки! — тут же рассыпалась в сердечных приветствиях Надя. Обнялась с девушками, чмокнула Анну в щёку. И добавила: — Познакомьтесь, это Вита. Ну, она вроде бы откликается на это имя. У окна, глядя на осенний пейзаж, стояла коренастая особа в чёрной джинсовой рубашке, застёгнутой на все пуговицы. Подвёрнутые рукава открывали крепкие предплечья и широкие запястья. Круглая, остриженная ёжиком голова сидела на короткой шее и казалась непропорционально крупной, с выпуклым высоким лбом. Черты лица — тоже крупные, грубоватые, брови — пшенично-русые, светлее волос, как бы выгоревшие на солнце. — Приятно познакомиться, — сказала Анна. Та ответила по-мужски крепким рукопожатием. По лопаткам Анны пробежал холодок, когда она столкнулась с взглядом серовато-зелёных глаз Виты — пристальным, редко мигающим, ледяным. От него брала оторопь, как от толчка в грудь. — Здр... кхм, здравствуйте. — Язык Анны споткнулся, голос съехал в сиплое беззвучие. И ведь вроде уже не девочка она, чтоб дрожать перед этой Витой, как ребёнок перед клоуном из ужастика: всяких людей в жизни встречала, в том числе и не самых приятных... Но этот взгляд её будто колпаком мрака накрывал. Холодного, властного мрака, сдавливающего обручами, парализующего. Только нежный голос Лады и её светлый золотоволосый образ, родной и любимый, спас Анну, помог выбраться из тёмного, холодного колодца на поверхность. Стряхнув с себя оковы ужаса, Анна кое-как вернулась к роли гостеприимной хозяйки и позвала всех во двор — жарить шашлык. Погода не подвела: вечернее небо раскинулось чистой, холодной предзимней синевой, ни одно облачко не маячило на горизонте. Испуг вроде отпустил, но руки у Анны стали какие-то ватные, непослушные. Она никак не могла попасть куском мяса в шампур, и странная гостья подошла: — Разрешите помочь? Так быстрее дело пойдёт. Голос у неё был на удивление человеческий, даже приятный — совсем не рык Сатаны, к которому Анна была внутренне готова. — М-да, кхм... Да, пожалуй. — В горле Анны опять что-то булькнуло и хлюпнуло, пришлось откашляться. Из его сдавленных недр удалось извлечь жалкое подобие шутки: — Кажется, не с той ноги встала сегодня. Да какие там ноги! Видно, какой-то совсем другой частью тела сползала Анна утром с кровати, потому что занос куска мяса в ту и другую сторону от шампура составлял, наверное, полметра. Руки — ходуном, а рот скривился, как у инсультника — не улыбочка, а полупарализованная гримаса. Вита тоже вежливо улыбнулась. Вернее, она приподняла верхнюю губу, открыв ряд весьма недурных, ухоженных зубов. При этом её кожа собралась складочками около носа — так морщится волчья морда, когда зверь скалится. А в глазах не отразилось даже намёка на улыбку — они остались такими же пристальными и холодными. Лада тем временем раскладывала по тарелкам салат, по-домашнему милая и уютная; выходя во двор, она накинула голубую джинсовую курточку с белой меховой подкладкой. Надя трещала без умолку, шутила и смеялась, переступая около садового стола ногами в белых сапожках на шпильке, а Оля с Мариной, сегодня до жути одинаковые — ни дать ни взять близняшки из фильма ужасов — уже тянулись к тарелке с канапе. Вкусно поесть девушки любили, чего греха таить. Но и тут не обходилось без мистики: при всей любви к еде их фигуры не менялись ни на грамм, будто в какую-то бездну всё съеденное улетало. Словно внутри у девушек был портал, в который всё проваливалось бесследно. Кто уж там сидел по другую сторону портала — они и сами, наверно, не знали. Может быть, какое-то иномирное голодающее племя, на головы которому сваливалась еда, как из рога изобилия... Как бы то ни было, девушку, которая ест как не в себя, при этом ни капельки не толстея, так и подмывало заподозрить в связи со сверхъестественными силами. Неужели ни одна живая душа не видела того, что видела Анна?.. И никого больше не пугала эта Вита? А жутковатая гостья между тем отлично управлялась с приготовлением шашлыка — уверенной, твёрдой рукой опытного специалиста. — М-м, это потрясающе! Просто песня! — с набитым ртом восхитилась Наденька. — Вита просто божественно готовит. Перед глазами Анны вспыхнула картинка: булькающие адские котлы, а среди них — Вита с рогами и хвостом, с топором в руке, в униформе шеф-повара. А на разделочном столе перед нею — сама Анна, освежёванная, как свиная туша. Бррр... — Ань, попробуй, — проворковал рядом родной, успокаивающий голос Лады. Та пододвинула к Анне тарелку с готовым мясом. — И правда вкусно! «Шашлык из меня», — поистине феерическая идея, подброшенная чьей-то больной, воспалённой фантазией, заставила горло Анны стиснуться тошнотным спазмом. Чтобы его побороть, пришлось влить в себя одним огромным глотком целый бокал вина. Оно согрело нутро Анны и немного расслабило. За одним бокалом последовал второй, и только после этого она рискнула попробовать кусочек шашлыка. Осенний закат сразу заиграл новыми оттенками октябрьского пламени. — Ещё вина? — впившись в Анну своими неподвижными глазами, осведомилась Вита. Анна кивнула, и её бокал наполнился опять. С одной стороны, наклюкиваться вот так сразу, в самом начале посиделок — вроде бы не комильфо, а с другой — Анне была просто необходима «перезагрузка» ощущений, чтобы прогнать эти инфернальные картинки. Двуликая Маринооля уписывала шашлык за обе щеки, не забывая отправлять в рот ложечку-другую салата, Наденька пела что-то из «Иронии судьбы» под гитарный аккомпанемент Лады, а Вита не сводила с перебирающей струны девушки своего пристального, сверлящего взгляда. «Ещё не хватало!» — кольнуло Анну леденящее беспокойство. Смеркалось, холодало. Они перешли в дом, к камину. Маринооля многоруким Шивой сметала со стола вкусности, и Анна решительно не могла подсчитать, сколько у этого создания на самом деле верхних конечностей — четыре или, быть может, восемь? Тыквенными кексами, любовно испечёнными Ладой, это божество прожонглировало играючи и со свистом закинуло в свой двойной бездонный рот. Наденька между тем отошла «попудрить носик», и Анна увязалась за ней. — Надь, ты кого привела? — зашептала она. — У меня от её ухмылки мороз по коже! Так и хочется эту Виту спросить: «Вы случайно не подрабатывали в девяностые заказными убийствами?» — Анют, ты чего — накидалась уже? — рассмеялась Наденька, намыливая руки. — Да, Вита, конечно, своеобразная — этого у неё не отнять. Наверно, вот этим она и цепляет — какой-то внутренней силой, что ли. Это её фишка, изюминка. — Кхм... Да там целый мешок этого изюма, — пробормотала Анна. — Ань, да расслабься ты, всё нормально, — доверительно гладя её по плечу, сказала Наденька. Анна вышла глотнуть свежего воздуха. Стало совсем темно, сумрак пощипывал щёки и дышал ядрёным холодом — предвестником зимы. Из окон лился уютный свет. Нет, в самом деле — глупости какие-то. Воображение не к месту разыгралось, это очевидно. Наденька не могла связаться с кем-то плохим, уж в её-то чутье на людей Анна не сомневалась. Наверно, нервы. А за столом дело уже дошло до Наденькиного тыквенного торта. Анне тоже вручили тарелку с приличным куском, и она постаралась расслабиться, вернуть ощущение уюта и тепла дружеской встречи. Лёгкая дымка винного хмеля уже начала понемногу примирять её с Витой, и улыбка-оскал Наденькиной спутницы уже не казалась Анне такой уж леденящей... ну, почти. Лёгкие мурашки порой проскальзывали, но хмель — искусный и коварный миротворец. Ещё бокал — и Анна уже улыбалась Вите, а та, приподняв свой, приветствовала её с другого конца стола. Лада зажгла тыквенный фонарь, на несколько чарующих мгновений приковав к себе всеобщее внимание — к своим плавным, мягким движениям, золотому плащу волос, изящным запястьям в манжетах мешковатого свитера. Наденька, тоже уже слегка подогретая вином, сидела рядом со своей спутницей и поглядывала на ту плотоядно-чувственно, как кошка на сметану — разве что только не облизывалась. Уж чего-чего, а чувственности в ней было хоть отбавляй, а жизнелюбие било фонтаном. — А давайте рассказывать истории! — предложила она. — Страшилки? — улыбнулась Лада, оборачиваясь и блестя мелкими жемчужными зубками. — Ну... Не обязательно. Можно просто что-нибудь интересное. — И Надя подмигнула Вите. У той не дрогнул ни единый мускул на лице. — Кто начнёт? Ань, может, ты? — хихикнула Надя. — Да я даже не знаю... — замялась Анна. Память не могла выжать из себя ничего стоящего, только всякие школьные глупости наподобие «однажды в чёрном-чёрном городе, в чёрном-чёрном доме...» — Ладно, я попробую, — отважилась Оля, собирая на своей тарелке последние крошечки от куска торта. Она начала длинную, запутанную историю про девочку, которая связалась с вампиром, но заблудилась в хитросплетениях сюжета и устремила умоляющий взгляд на Марину. Увы, та ничем не могла ей помочь, так как всё её внимание было поглощено яблочным пирогом. — Слышала я одну историю, — пришла на помощь Наденька. — Она случилась с фармацевтом круглосуточной аптеки. Приходит как-то ночью покупатель в куртке с капюшоном, надвинутым на лицо. Тётенька-фармацевт сперва не обращает внимания — ну, мужик и мужик. Капюшоны многие носят, ночь-то холодная. А мужик протягивает деньги и говорит: «Мне что-нибудь от головной боли». «Мужчина, — говорит фармацевт. — Что-нибудь от головной боли — это топор. Препарат конкретный какой вам надо?» Капюшон падает с головы мужика, а головы-то... нет! Вернее, вместо неё — тыква, которая тут же упала с его плеч и раскололась. А из тыквы расплескалась какая-то чёрная жидкость, которая поползла к ногам фармацевта, как живое существо... — Фу, брр, какая гадость, — засмеялась Лада. — Я, кажется, знаю, чем всё кончилось: от фармацевта остались только рожки да ножки. — А вот и нет! — Наденька щёлкнула пальцами, как бы ища что-то на столе. Предмет её поиска тут же был угадан Витой: та наполнила её бокал и отрезала ещё кусочек торта. — Читаешь мои мысли, — усмехнулась Надя. — Нет, фармацевта нашли утром в невменяемом состоянии. Она с воплем выскочила из аптеки: «Голова! Дайте мне что-нибудь от головы!» И рванула — только её и видели. Где-то далеко, на трассе за городом её поймал патруль: она пыталась топором порубить их машину. Где уж она этот топор взяла — никто не знает. Она бормотала что-то про патент на лучшее средство от головной боли... Реально — знакомый гаишник рассказывал. — Что, и мужик без головы реально был? — хмыкнула Анна. — Не, ну про мужика — это уже я присочинила, раз уж у нас сегодня праздник такой мистический, — призналась Наденька. — А вот аптекарша сумасшедшая с топором — правда было такое. Беседа свернула на обсуждение разной чернухи-бытовухи — Наденька со своей историей от гаишника задала тон. — А давайте всё-таки к теме вернёмся, — предложила Анна. — А то не Хеллоуин получается, а какой-то просмотр канала НТВ. — Что, в принципе, практически одно и то же, — философски заметила Марина. Все усмехнулись. — Давайте-ка и я кое-что расскажу, — подала голос Вита. Её лицевые мышцы снова дёрнулись, изображая волчью улыбку. — Но это не страшилка. Просто... история. — Слушаем тебя внимательно, — мурлыкнула Надя, прижимаясь к её плечу. Вита снова бросила пронизывающий взгляд на Ладу. Та безмятежно и мечтательно помешивала в чашке чая ложечкой, как будто витая мыслями в чертоге самых приятных видений, а отнюдь не ужасов. На её щеках даже обозначились улыбчивые ямочки. — Во вселенной существует огромное множество миров, — начала тем временем Вита, опрокинув в себя полный до краёв бокал. — Триллионы триллионов. И летают среди них так называемые пожиратели. Это существа, питающиеся энергией жизни. Найдя очень вкусный, хорошо развитый, интересный мир, они выпивают его душу. Вскоре после этого случается и физическая гибель этого мира. Какая-нибудь война, всеобщее сумасшествие, катастрофа... в общем, разнообразные варианты конца света, которые только может вообразить самый мрачный ум. Это продолжается миллиарды и миллиарды лет. Пожирателей не так уж много по сравнению с количеством миров. Энергии от одного мира пожирателю хватает очень надолго. Но как только он проголодается, он снова выходит на охоту, а это значит, что очередной мир ждёт конец. Миллиарды живых разумных существ корчатся в предсмертных судорогах... Ну, в общем, вы можете представить себе масштаб трагедии. Вот только для пожирателя это не трагедия. Для него это — рутина, всё равно что позавтракать или пообедать. Иногда перед поглощением нового мира он поселяется в нём и живёт какое-то время среди его обитателей. Наслаждается и предвкушает. Впитывает в себя духовные достижения, знания, опыт... Все наработки, весь труд душ, населяющих мир-жертву. Пожиратель обогащается результатами этого труда. Он — хищник. Он берёт чужое, достигнутое ценой работы, страданий и долгого жизненного пути огромного количества разумных живых существ. Он — захватчик и паразит. Он — раковая опухоль вселенной. Он живёт за счёт других, не давая никому ничего взамен. Жёсткие губы Виты сомкнулись, но ещё добрых две минуты никто не решался нарушить тишину. Слышался только треск пламени в камине, да прожорливый «Шива» шестнадцатой парой своих рук тянулся за новым кусочком яблочного пирога — потому что «ну очень вкусно». Даже Наденька, никогда не лезшая в карман за словом, не находила, что сказать, а об Анне и говорить нечего. Та растворилась в мегапарсеках звёздного пространства, пытаясь уловить эфемерный след Пожирателя — смертоносной кометы с пышным павлиньим хвостом. Лада тоже задумчиво молчала, теребя тонкими пальцами ножку пустого бокала. Заметив это, рассказчица потянулась к бутылке и наполнила стеклянный сосуд рубиновой влагой. — Весьма занятная история, — промолвила наконец Наденька. — Но она мне кажется какой-то... незаконченной, что ли. Как будто что-то недосказанное осталось. Вита не разжимала губ для слов — только для вина. Видимо, она считала, что сказала всё. — Я могу кое-что добавить, — наконец нарушила Лада уютную, исполненную треска поленьев тишину. — Эта история знакома мне, но с немного другой точки зрения. Её глаза сияли отблесками пламени, но казалось, что они сами излучают свет, мягкий и ласковый. Она улыбалась — взглядом, голосом, плавными движениями изящной руки, катавшей по блюдцу крупную розоватую виноградину. Улыбалась Вите, чей рот оставался жёстко сжатым, а глаза дышали космическим холодом, но тщетно — воркующая нежность её интонаций не могла растопить этот мерцающий звёздный лёд. — Не всякий мир пожирателю по зубам. У миров весьма часто бывают хранители, и вот с ними-то и приходится вступать в схватку. Если хранитель окажется сильнее, пожиратель не только останется голодным, но может и потерять свою силу. Хранитель поступает с ним на своё усмотрение — может просто уничтожить, а может сделать его жалким, слабым смертным существом и оставить доживать. Но самое горькое — не это. Самое горькое — то, что пожирателями становятся хранители, чей мир погиб. У них есть совсем небольшой запас времени, чтобы найти себе новый мир, и если это удаётся, хранитель продолжает исполнять свой долг. Он живёт, пока ему есть что хранить. Он может сменить хоть десять миров, хоть сто — если очень повезёт. Во вселенной постоянно рождаются новые миры, и им нужны хранители. Но если время истекло, а хранитель не успел найти другой мир, ему придётся или погибнуть, или ради собственного выживания начать поглощать то, что он когда-то оберегал. Приходится делать выбор. Тот, кто выбирает смерть, растворяется во вселенной, возвращается к своему Первоисточнику и в итоге продолжает существовать, только уже в иных формах. Тот, кто не смиряется с такой участью и идёт против существующего порядка, становится таким вот пожирателем. Возврата уже нет — он не может снова стать хранителем. Если он поглотил хотя бы один мир — всё. И остановиться сам он не сможет, будет поглощать и поглощать. Его должен кто-то остановить. Лада умолкла и съела виноградину, которую катала, с печальной нежностью глядя на Виту. Анну что-то кольнуло — жгучая, раскалённая иголочка вонзилась. Где-то глубоко, между печенью и селезёнкой, что-то набухало, тревожно ныло — то ли догадка, то ли подозрение, то ли ревность. А ещё хотелось взять Виту за горло. — Когда-то очень давно, — после короткого молчания продолжила Лада, — случилась одна грустная история. В мир к одному хранителю прибыл другой хранитель, оставшийся без своего мира. Он погибал, потому что уже не успевал найти новый, свободный мир. Пожирателем становиться он не хотел, но и умирать — тоже. Он просил о помощи, умолял другого хранителя разделить с ним его мир. Но чтобы у мира было два хранителя — вообще-то, так не положено и так не бывает. Хозяин гостю так и сказал. Он утешал гостя, успокаивал, убеждал, чтобы тот не боялся воссоединиться с Первоисточником, ведь таков порядок и все мы рано или поздно к Нему возвращаемся. Но гость был безутешен, он не хотел растворяться во вселенной, он хотел жить. Хранитель-хозяин, конечно, мог поделиться с ним своей должностью, но ничего не даётся просто так, всегда есть какое-то условие, какое-то «но». Два хранителя, разделив на двоих одно место, должны были разделить и одну жизнь — ровно по половине каждому. У всего своя цена, и у милосердия — тоже. Хранитель-гость вёл себя как смертный человек, цепляющийся за своё коротенькое земное бытие, но его трудно в этом винить. Жизнь прекрасна, и ему не хотелось с ней расставаться. Даже хранителям хочется жить, и чтобы смириться с растворением во вселенной и возвращением к Первоисточнику, нужно изрядное мужество и мудрость. Ему же хотелось отодвинуть неизбежное. За то недолгое время, что гость пробыл у хозяина, они привязались друг к другу. Полюбили. Хозяин уже не мог выставить гостя из своего мира и отправить к Первоисточнику... Кто-то, быть может, скажет, что он допустил ошибку, что он был недостаточно твёрд и проявил слабость; что если бы он убедил гостя принять свою долю с должным смирением и спокойствием, это и было бы истинным проявлением любви. Хранители — они ведь всё-таки стоят выше людей и должны лучше уметь управлять своими страстями и мыслить в иных категориях. Ставить свой хранительский долг выше личных желаний, в конце концов... В противном случае, чем хранители будут отличаться от людей, если станут, как они, жить своими чувствами, а не своим предназначением? Увы, действительность сурова, хранитель должен уметь расставлять приоритеты. Не в свою пользу, конечно. В общем, хранитель-хозяин позволил гостю остаться и разделил с ним свою жизнь пополам. Понимая, что их жизненный путь теперь ограничен по времени, оба хранителя старались изо всех сил, обеспечивая безопасность и способствуя процветанию мира, вверенного их заботам. Привязанность между ними была велика. Но миры не могут жить вечно — даже самые прекрасные. Какие-то существуют дольше, какие-то — меньше, но все переживают этапы зарождения, расцвета и упадка. В мире двух хранителей сменилось несколько цивилизаций, и последняя из них была особенно высокоразвитой. Она вышла в космос осваивать другие миры, исчерпав ресурсы собственного. Всё имеет начало и конец, увы. Что делать двум хранителям? Искать новый мир? Но как — вместе или порознь? Повторять тот фокус с жизнью на двоих было рискованно, это укоротило бы их век ещё больше, но они не могли жить друг без друга. Впрочем... скорее всего, на самом деле могли, просто сама мысль о разлуке была невыносимой. И они отправились на поиски нового мира вместе. Но случилось непредвиденное: у первого хранителя, того самого, что был когда-то гостем, по неясной причине оказалось меньше сил. Подходящий мир ещё не нашёлся, а он был уже на грани смерти — точнее, растворения во вселенной. Второй хранитель хотел остаться с ним до конца, чтобы отправиться к Первоисточнику вместе, но тот убедил его продолжить путь без него — во имя хранительского долга. Они простились друг с другом... Горьким было их прощание, просто душераздирающим. Лада, задрожав ресницами, замолчала, как будто что-то сдавливало ей горло. Сделав глубокий вдох, она открыла глаза, и отблески камина снова заиграли в них. Во взгляде Виты по-прежнему чернела ледяная бездна. — И что? Неужели конец истории? — воскликнула Наденька, до этого момента слушавшая с широко раскрытыми глазами, подпирая подбородок обеими ладошками. — Нет, нет, я требую хэппи-энд! Ну пожалуйста! С горьковатой усмешкой Лада отщипнула ещё одну виноградину и снова принялась катать её. — О нет, это был не конец. Хранитель, улетевший вперёд, тоже ощутил слабость. Он не успевал найти новый мир. Может быть, тоска по возлюбленному другу так подорвала его силы? Кто его знает... Он уже готовился распрощаться с жизнью и устремил свои помыслы в сторону Первоисточника, ощущая его тёплый, полный любви зов, как вдруг... Вдруг невероятной силы удар потряс его — будто комета в него врезалась. Но это была не комета, это был тот, другой хранитель. Вернее, уже не хранитель... По его преображённому, грозному и страшному виду стало ясно, что он стал пожирателем миров. Он выжил и обрёл огромную силу. От «волшебного пенделя» его друг получил такое ускорение, что пулей вылетел в область вселенной, где активно зарождались новые молодые миры. На один из них хранитель и шлёпнулся уже практически на последнем издыхании... Но тут же воспарил над поверхностью, возрождённый, как птица феникс. Но его счастье было омрачено пониманием того, что спасся он ценой гибели какого-то другого мира, поглощённого его товарищем и возлюбленным. Горькой и страшной была эта жертва. Это было ужасно, неправильно, несправедливо. Трудно ли жить, каждый миг осознавая, что ради тебя погубили целый мир? Чувствуя отголоски его боли, его агонии? И зная, что с любимым другом пути разошлись навсегда? Хранитель и пожиратель — не пара. Они враги, потому что делают противоположные вещи. Вот такая грустная история... — М-да... чертовски грустная, — вздохнула Наденька, наконец расслабляясь. — Блин, я даже расстроилась! Ну почему нельзя было придумать счастливый конец? Фу такой быть! — И она шутливо толкнула Ладу кулачком в плечо. — Давайте не будем заканчивать вечер на такой минорной ноте, — улыбнулась та. — Кстати, о музыке... Она снова взяла гитару, и они с Наденькой устроили целый концерт. Играла Лада хорошо, а пела ещё лучше, у Нади тоже был недурной голос. Оля с Мариной иногда пробовали подпевать — когда их рты не занимались жеванием. Вита больше не ела и не пила, скрестив руки на груди и глядя на огонь. Пламя отражалось в её глазах, но не делало их теплее. Наверно, такие космически-ледяные глаза могли бы быть у пожирателя, подумалось Анне. Ей не хотелось лишний раз встречаться с ними, и она предпочла любоваться Ладой, такой светлой, красивой, тёплой. Хранительницей очага. Та, перебирая струны, отвечала ей ласковым взглядом, но Анна не могла забыть, как она смотрела на Виту во время истории про хранителя и пожирателя. Время двигалось к полуночи, и все стали расходиться по своим комнатам. Лада в пижамных шортах и майке расчёсывала волосы, собираясь заплести косу на ночь. Анна, встав у неё за плечом и любуясь ею с лучиками улыбки в уголках глаз, провела между её лопаток пальцем. Та поёжилась, смешливо передёрнула точёными плечиками. — Ай, щекотно! Лопатки задвигались под её кожей, вся её фигурка светилась изящным совершенством фарфоровой статуэтки. Анне хотелось всем телом прильнуть к ней, смаковать её, как лакомство... Она подошла вплотную, обняла сзади, дохнула в ушко. — Один только вопрос... Ты с Витой знакома? Лада спокойно улыбнулась в зеркале. — Врать не буду — да. Но это было очень, очень, очень давно. Прошлое — в прошлом, а моё настоящее — это ты. — Гм... Мир тесен, оказывается, — хмыкнула Анна. — Я тебе больше скажу: даже вселенная не так уж велика, — подмигнула Лада. Она гибко повернулась в объятиях Анны лицом к ней. Камина в комнате не было, но Анне чудились в её глазах тёплые рыжие отсветы пламени. Они согревали сердце и рассеивали тревогу. Ощутив губами мягкий, раскрывающийся в поцелуе ротик, Анна со стоном-рычанием сгребла её и прижала к себе крепче. — Ты — хранитель, — прошептала она. — Хранитель моего мира и моего сердца. Улыбчивые искорки заплясали в глазах Лады, руки обвились вокруг Анны властно-шаловливым, цепким кольцом.*
Ночь была чёрная, беззвёздная, тихая. Даже собаки не лаяли. Острота ледяного воздуха не оставляла сомнений: температура упала ниже нулевой отметки, но это не прогоняло в дом коренастую круглоголовую фигуру, сидевшую за садовым столом в жутковатой неподвижности. Казалось, сковывающий холод был ей нипочём. Дверь открылась, и на крыльцо тихонько выскользнула изящная фигурка с белокурой косой. Поёжившись и запахнув поплотнее джинсовую курточку на меху, она подошла к фигуре за столом. Та не двинулась, не произнесла ни звука. Девушка с косой несколько мгновений стояла перед ней, потом тоже присела к столу. — Что, всё ещё не можешь простить мне тот мир? Поверь, я знаю, что ты чувствуешь. И я себя чувствую не лучше. В ответ — тишина, тьма, холод. — Я знаю, что поступила эмоционально. Импульсивно. Поставила твою жизнь выше, чем жизнь целого мира. Наверно, я вообще более эмоциональна, чем надлежит быть хранителю. — Ты уже не хранитель, — гулко ответил холодный мрак. — Да, чёрт побери, я знаю! Но я стала тем, кто я теперь есть, не ради себя. Не потому что хотела жрать миры. Я должна была выжить, потому что кто ещё, кроме меня, дал бы тебе тот спасительный пинок? — Слишком дорогой ценой досталось это спасение. — И это я тоже знаю. Наверно, я заслуживаю называться раковой опухолью вселенной... Я мыслила не как хранитель. И тебя чуть не свернула с хранительского пути. Но не вини себя, отпусти этот груз. Причина моего поступка — не ты. Причина во мне, в моей сути. Моё нутро слишком страстное. Лицо Лады озарил внутренний свет, волосы вспыхнули искрящимся золотом. Её кожа светилась изнутри, а из зрачков вырывались ласковые лучики. Отблеск упал на лицо Виты, застывшее маской горькой печали. — Готова поспорить на что угодно: тебя можно принять за пожирателя, а меня — за хранителя, — рассыпала Лада мерцающие блёстки нежного смеха. — Вот уж воистину — внешность обманчива! Но, как бы ты ни выглядела, я рада тебя видеть. И узнаю тебя в любом обличье. Ты — это всегда ты. В морозной тьме глаз Виты проступила то ли тень далёкой, усталой нежности, то ли... шут его знает. — А ты? — спросила она. — Я тоже. Даже если я пожиратель — это всё равно я. Моё сердце открыто перед тобой, и ты можешь читать в нём мои намерения. Лицо Виты, на несколько мгновений смягчившееся, снова посуровело, взгляд зазвенел булатной сталью, но в нём не было ненависти или неприязни — только сдержанная скорбь и требовательный, настойчивый вопрос. — И всё-таки — зачем ты здесь? — Ну уж, конечно, не для того, чтобы поглотить этот мир, — улыбнулась Лада тепло и безмятежно. И добавила уже серьёзно: — Я здесь для того, чтобы меня остановили. Жёсткие губы Виты дрогнули, непроницаемый мрак глаз озарился сильной внутренней вспышкой чувства. Лёгкая белокожая рука Лады утешительно легла на её смугловатую руку. — Тш-ш... Ну-ну, держи себя в руках... Да, я хочу, чтобы это сделала ты. Всю силу, что есть во мне, можешь взять себе и использовать так, как считаешь нужным. Есть большая вероятность, что это продлит твой век, в сокращении которого виновна я. Я сожалею, что всё так получилось... Я уже не могу вернуть тот мир и его обитателей, но могу хотя бы помочь тебе эффективнее беречь этот. Вита медленно, горько качала головой. Лада, прижимая её руку своей, ласково, но твёрдо проговорила: — Меня НУЖНО остановить. Ты же знаешь, что сама я не смогу. Я могу доверить это только тебе. Ты поступишь правильно, я не сомневаюсь. Ты — настоящий хранитель, сильный духом и верный своему долгу, а я оказалась непригодной для этой непростой стези. Давай... Сделай это. — Смогу ли я? — глухо проронила Вита. Её крепкая рука с широкой ладонью поднялась и накрыла худенькую кисть Лады, сдавила со смесью нежности и отчаяния. — Не думай о том, что ты можешь и чего не можешь! Просто делай то, что должна сделать! — Голос Лады властно пророкотал нечеловеческой глубиной и силой, она поднялась с места, разводя руки в стороны, как бы для объятий. Вита тоже вскочила, как пружиной подброшенная. Из груди Лады вырвался луч, ударил вверх, как прожектор, и в небо взвился огромный дракон, покрытый сияющей перламутровой чешуёй. Он озарил эту безлунную и беззвёздную, глухую ночь — и Виту, стоявшую с поднятым к небу лицом и раскинутыми в стороны руками. Второй луч, второй дракон. Два светящихся существа порхали, кружили, и выглядело это не как поединок, а как танец. Они изящно изгибали длинные лебединые шеи, сплетались ими, касались друг друга мордами и хвостами, а распахнутые крылья раскидывались на полнеба. Последнее объятие — и один дракон впился другому в горло. Тот, дёрнувшись несколько раз, начал тускнеть, становиться полупрозрачным, пока наконец не растаял в воздухе, осыпаясь на землю мерцающей золотистой пылью. Столб света втянулся в грудь Виты, а внутренне сияние Лады погасло. Затрепетав закрывающимися веками, она покачнулась, но была подхвачена Витой. Та на руках унесла её в дом, а ночь снова стала непроглядно-чёрной. Никто не проснулся. Вскоре зашелестел дождь.*
Анна пробудилась раньше всех в доме; было ещё темно. Под боком, зябко сжавшись под одеялом в комочек, сопела Лада. Её брови хмурились во сне, она постанывала. — Лад... Ты чего? — Анна пощекотала её поцелуем, но та не проснулась, лишь повернулась на другой бок. Анна подошла к тёмному окну. Кажется, сквозь сон ей чудился грохот и вспышки. Неужто гроза на пороге ноября? Ну, так и есть: свет из окна на мансардном этаже соседского дома бросал блик на мокрую поверхность садового стола. Лада опять застонала во сне, и Анна поцеловала её более решительно. Глубокий вздох — и любимые ясные глаза открылись. — Радость моя, ты чего стонешь? Болит что-то? — Анна обняла её, тёплую и хрупкую, с растрёпанной косой. — Голова гудит немножко, — поморщилась Лада. Анна пощупала её лоб. — Давай-ка температуру измерим, а? Она нашла в аптечке градусник и сунула Ладе под мышку. Та послушно держала его, кутаясь в одеяло и глядя прямо перед собой, будто спала с открытыми глазами. — Тридцать семь и три, — озабоченно проговорила Анна, достав нагретый кожей Лады термометр. — Пустяки, — сморгнув оцепенение, улыбнулась Лада. И пробормотала: — Слабое, смертное существо... — Что? — вскинула Анна брови. — Хах... — Лада вместо ответа издала смешок. — В смысле? — недоуменно допытывалась Анна. Лада улыбнулась рассеянно-ласково, погладила её по плечу. — Да так, мысли вслух. — И добавила, выбираясь из одеяльного кокона и протягивая руку к свитеру: — Пойдём-ка лучше, чаю выпьем. Анна попыталась уложить её обратно в постель, но та не желала отлёживать бока, заявив, что сносно себя чувствует. К чаю она сделала для Анны бутерброд с маслом и яблочным повидлом, а сама к еде не притронулась. Чуть позднее проснулись Марина с Олей, а потом показалась озадаченная Наденька с телефоном в руке. — Слушайте, никто не видел, как Вита уезжала? Ни словечка не сказала, смылась по-английски, только SMS-ку скинула: «Извини, срочные дела». Что за ерунда... — Она снова набрала номер, досадливо цокнула языком. — Ну вот, опять абонент не абонент. Отъезда Виты не заметил решительно никто. Марина с Олей сказали, что спали как убитые и ничего не слышали, а Лада загадочно молчала, отхлёбывая остывающий чай маленькими глотками. В душе у Анны снова заскрёбся когтистый, лохматый зверёк подозрений. Может, это было как-то связано с тем, что Лада и Вита знали друг друга? В восемь утра сели за стол. Место Виты зияло странной, вибрирующей пустотой. Завтракали яблочным пирогом с чаем, одна Наденька попросила кофе. День начинался хмурый, из-за густых туч в доме было сумрачно, как вечером. Анна растопила камин, и стало чуть уютнее. Наденька вышла покурить на крыльцо, накинув на плечи элегантное бежевое пальто. Анна давно бросила, но за компанию постояла рядом — пассивным курильщиком. — Сон такой чудной приснился, — проговорила Наденька, щурясь в пасмурную осеннюю даль. — Как будто я летаю верхом на удивительном драконе... Такое чувство восторга, такой... почти оргазм от полёта! А дракона я совсем не боялась: он добрый. Весь такой светящийся, очень красивый. — Наденька выпустила дым в холодный воздух, потёрла внутренние уголки глаз, улыбнулась. — Скучаю по нему. Так хорошо было с ним летать... Веришь — пустота вот здесь такая без него! Как вот это серое небо... Она приложила руку к груди — «вот здесь». Вчерашнее застолье упорхнуло, как журавли на юг, оставив после себя щемящее чувство туманной грусти и недосказанности. Разговор не клеился, молчащая гитара стояла сиротливо у дивана. Наденькин торт ещё вчера уговорили Марина с Олей, эти два проглота; обедали чем бог послал, а точнее, тем, что осталось в холодильнике. Лада мыла посуду, то и дело шмыгая носом. Отвернувшись от Анны, она тихонько, деликатно высморкалась в бумажное полотенце. — Так, голубушка, иди-ка ты отдыхать, я с посудой как-нибудь сама, — сказала Анна, отстраняя её от мойки за плечи. Но Лада не ушла — стояла, прислонившись к подоконнику и знобко обхватив себя руками. Лицо у неё было больное и измученное, с покрасневшим от насморка носиком. — Случилось что-нибудь? — осторожно и сдержанно спросила Анна. Виту не хотелось называть, но имела в виду она именно это. — Ничего такого, о чём стоило бы беспокоиться, — улыбнулась Лада грустновато, с усталым теплом. — Точно? — двинула бровью Анна, ставя очередную тарелку на сушилку для посуды. — Точно, точно. Наденька уехала в четыре, а в шесть Анна отвезла Марину с Олей на вокзал. Вот уж поистине удивительные гостьи: приехали, всё съели и уехали, а Анна только диву успевала даваться, как в этого жонглирующего едой в четыре руки «Шиву» столько помещалось. На сердце было неспокойно, ей всё казалось, что Лада тоже исчезнет; подъезжая к дому, Анна ощущала стойкий холодок под ложечкой. Но, ещё с порога услышав звон струн, с облегчением выдохнула. Она подошла к погасшему камину и принялась снова растапливать его. Лада прикрыла рукой струны, и они резко смолкли. — Штирлиц всю ночь топил камин. К утру камин утонул, — проговорила она. Она сказала это без улыбки, но на душе у Анны стало ещё чуть легче и светлее. Панцирь напряжения на плечах растаял. Большими неподвижными глазами Лада смотрела на разгорающееся пламя. — Ты как будто где-то далеко, — сказала Анна, присев около кресла и нежно ткнувшись носом ей в щёку. Лада, будто очнувшись, заморгала, посмотрела на Анну внимательно, пристально. — Нет, я здесь. Здесь и сейчас. С тобой. На мгновение Анне почудился в её глазах знакомый бездонный космос, но он не пугал, не леденил, а просто зачаровывал, мерцал светом галактик, древний и всезнающий. Ей могло быть и двадцать пять лет, и двадцать пять тысяч. А может, и парочка миллиардов. — Я здесь и сейчас, я в твоих руках — всё, что от меня осталось. Всё, что есть — твоё. Эти странные слова и странный взгляд дохнули Анне в грудь горьковатым, тревожным холодком. — Ты о чём, Лад?.. Та уже целовала Анну в висок и ворошила пальцами её волосы, шепча: — Не бери в голову. Это так... То ли стихи, то ли ещё что. Может, песня будет. И Лада снова тронула струны с улыбчивыми лучиками в зрачках. Анна, присев на подлокотник кресла, склонилась и чмокнула её в светлую макушку. — А-а... Что ж, песня — это хорошо. Это здорово. 11-15 октября 2019
