Чего хочет князь

Княжич Му с детства был – одно беспокойство. Порывистости больше, чем ума, разумного страха – куда меньше, чем неуемного любопытства, а упрямства хватит на всю Юньнань и еще останется. Вырос, возмужал, титул принял… но этот невинный вид, ясное круглое лицо, глаза удивленные, возгласы восторженные, прямота в речах – как есть дитя, кто угодно может обмануться. – Так собираетесь ли вы жениться на моей сестре Нихуан, господин Су? Вот так. Вздыхаешь, начинаешь Му Цину объяснять со всеми церемониями, мол, нет, драгоценный княж… князь, в смысле, я никак и мечтать не смел бы, хилый простолюдин достойнейшей княжне не пара, да и здоровье мое… – Вот странно! – перебивает тот жизнерадостно. – И Ся Дун говорит, что вы не женитесь, и сестрица тоже сказала, что ни в какую замуж за вас не пойдет. Женщины – разве их поймешь? Выпейте со мной за это прискорбное обстоятельство. Подсаживается поближе, откупоривает бутылку и подает чашечку с поклоном, а вина там – на самом донышке, только воробью клюв омочить. И не откажешься. Одна чашечка (князь Му свою наливает с краями и пьет до дна), другая… – Эх, сестрица! Будь я на ее месте, я бы и минуты не раздумывал, на руки подхватил бы и на ложе, а там бы и дело сладилось, – громко смеется Му Цин. – Что же вы такое говорите!.. – приходится укорить его тоном наставника, но и это не помогает. Цин-эр всегда был бесцеремонен, а нынче еще и захмелел, отчего рубит сплеча: – А что? Вы – муж деликатный, по слабости своей человеку военному отпора дать не в состоянии, а по учености во многих вещах сведущи – и в тех, о которых только за закрытыми дверями говорится, тоже. В самый раз нам, князьям Му, подходите. И пока и слов не находится, что бы ему такое ответить, тот опрокидывает последнюю чарку, говорит решительно: – Кстати. А ведь на мне и жениться не обязательно. …подгребает к себе и целует в губы. Сразу видна военная косточка – целуется, как крепость берет. Штурмует рот языком, обыскивает все уголки, высасывает сладость – и за затылок придерживает так, что вот-вот перехватит покрепче заплетенную в тугой узел косу. Какой уж там отпор, если в ответ хочется застонать ему в губы, а янский стебель наливается силой? Хочется – так делай! Наверное, даже капля вина была лишней: она окончательно лишила тебя разума и помешала сдерживать лисьи чары как должно. Но важно ли это, если поцелуй выходит настолько хорош? – Наглый юнец!.. – только и удается произнести, когда он дает тебе вдохнуть. – Угу, – соглашается молодой князь, поднимаясь и подхватывая беззащитного ученого под колени и плечи. Может, против Фэй Лю он и не боец, но сил таскать взрослых мужчин на руках у него достает. – Спальня где? Будете платить возмещение за обиду княжескому дому, а, господин Су? – Много ли платить? – срывается с губ со смешком, когда ты уже падаешь спиной в покрывала. – Постараюсь подольше, господин Су. Погодите… – Му Цин возбужденно сопит, но, нимало не путаясь в завязках, распускает пояса, стягивает верхние халаты, задирает подолы, а с нательными штанами обоих расправляется и вовсе как с врагом в жестоком бою. – Масло! Где тут у вас? Вопреки юношескому напору и возбужденной спешке, берет он тебя нежно, положив на бок и обнимая сзади, да еще изведя сперва добрую пригоршню масла на то, чтобы проторить путь и натереть копье. Должно быть, мысль о хрупком деликатном ученом не оставляет Цин-эра. Сперва эту игру удается поддерживать, не слишком проявляя норов опытного сладострастника, но уже скоро ты протяжно стонешь, сперва тихо, потом громче – с каждым ударом плоти жар затапливает чресла постепенно, но так неумолимо и восхитительно. Вот ты уже изгибаешься, подаешь бедрами, Му Цин стонет в ответ – и неожиданно прикусывает тебя за ухо. – Если господин Су… не спешит… не мог бы он не погонять коней? – Если князь Му не против... не мог бы он уделить внимание… и другим частям моего тела? – Легко! – выдыхает тебе в затылок этот нахал и, продолжая мерно двигаться, не оставляет ласками поочередно ни соски, ни шею, ни бедра с внутренней, нежной стороны, ни, конечно, сам янский жезл. Это хорошо, что он берет тебя со спины. Хорошо, что не видно лица – меньше смущения, больше страсти. Где этот юный паршивец такому выучился? Определено, старшая сестра не приглядывала за его добродетельным поведением, потому что – а-ах! – к сияющему пику ты нынче взлетишь разогретый весь и целиком, как кусок воска на огне. Вот только еще бы капельку пряности в это дивное блюдо под конец… – Косу. Распусти, – просишь ты, не видя лица и не зная, был ли услышан и верно понят, но ловкие молодые пальцы выдергивают шпильку из нефритовой заколки, развязывают ленту и – о боги всех девяти небес! – тянут за косу, явно наматывая ее на руку. Теперь в бешеной скачке не сдерживаются оба: копье молодого князя поражает тайную жемчужину без устали, стан его противника изогнут, точно лук, а крики обоих свидетельствуют, что весенняя битва выходит жаркой. Ты весь горишь, ты побежден, захвачен, насажен на его копье, заключен в хватке двух ладоней, одна из которых крепко держит за волосы, а другая – возгоняет удовольствие по янскому стеблю, и даже изливаешься ты по движению его руки… Изумительно. Двое, только что достигшие пика в похвальном согласии, лежат и глядят в потолок. У тебя в голове вовсе никаких мыслей, кроме «А-ах, хорошо…» и «Нихуан узнает – убьет!». У Му Цина... да думал ли этот паршивец вообще хоть о чем-то, когда заваливал на ложе почтенного человека в полтора раза себя старше, вдобавок никогда не выказывавшего ему сердечного расположения? – Достаточно ли благородному князю возмещения за обиду? – само сходит с языка. – О-ох. Более чем, – произносит Му Цин, не открывая глаз и мужественно давя зевок. – С избытком. Теперь это я тебе должен. Хочешь, отдам натурой? Ты только глаза мученически закатываешь. Вот как ему объяснить…